— Да ты здесь гвоздя не забила! Это мой дом, я здесь хозяин, так что не указывай мне! — Валера стукнул ладонью по садовому столу так, что в сахарнице подпрыгнула ложка.
Нина даже не моргнула. Она поправила очки на переносице и продолжила резать яблоко на тонкие, почти прозрачные дольки. За тридцать лет она изучила интонации мужа лучше, чем сводки погоды.
Сейчас он был не просто зол. Он был свято уверен в своей правоте. И это было хуже всего.
— Валер, не кипятись, давление скакнет, — спокойно сказала она, откладывая нож. — Ты таблетки пил?
— Не переводи тему! — он вскочил и начал мерить шагами веранду. Доски под ним жалобно скрипели. Те самые, которые перестилали три года назад.
— Павлик с женой хотят на лето заехать. Им воздух нужен, у них дети. А ты тут со своими грядками… Поживёшь в квартире, не развалишься. Я этот дом строил, чтобы семье польза была!
Вот оно что. Павлик. Сын Валеры от первого брака. Тридцать пять лет «мальчику», а всё «воздух нужен».
Нина вздохнула. Она посмотрела на мужа. В свои шестьдесят два Валера выглядел неплохо: крепкий, шумный, с той особой мужской уверенностью, которая часто заменяет компетентность.
Он действительно верил в то, что говорил. В его голове картина мира была простой: он — мужчина, добытчик. Он возил кирпич на стареньком прицепе, он ругался с рабочими, он сам красил забор. Дом — его.
Избирательная память
А вот память — штука хитрая. Как сито: крупные камни застревают, а мелкий песок — основа всего, просачивается и исчезает.
— Валер, — Нина говорила тихо, но от этого тона у коллег в плановом отделе, где она работала до пенсии, обычно холодело в груди. — Ты, конечно, строил. Руками махал, руководил. А материалы мы на что покупали?
Муж остановился, уперев руки в боки. Поза «хозяин барин».
— Как на что? На общие! Я пахал как проклятый. Мои премии, мои шабашки… А твоя зарплата что? Слёзы. На колготки да на кефир уходила. Вечно вы, женщины, придумываете себе заслуги.
Нина почувствовала, как внутри, где-то в районе солнечного сплетения, начинает закипать злость. Не истеричная, а расчетливая.
«На колготки», говоришь.
Она помнила 2010 год. Жаркое лето, смог над городом. Они только купили этот участок — голый пустырь с крапивой в человеческий рост.
Валера тогда загорелся: «Поставим сруб!». Денег у него не было — он как раз чинил машину после аварии и влез в долги. А у Нины лежали накопления от продажи бабушкиной комнатки в коммуналке.
Она помнила 2015-й. Валера остался без работы на полгода. Лежал на диване, щелкал пультом и рассуждал о мировой несправедливости. А она брала подработки, сводила балансы ночами, чтобы оплатить сайдинг, потому что «сруб чернеет, Нинка, надо обшивать, иначе сгниёт».
Но Валера этого не помнил. Его память услужливо стерла неудобные моменты, оставив только героический эпос, где он в главной роли.
— Дом твой, а я так, приживалка? — уточнила Нина, стряхивая несуществующую крошку со скатерти.
— Юридически, да, — буркнул Валера. Он чувствовал, что перегнул, но гордыня не пускала назад. — Землю я оформлял, бегал по инстанциям. А ты на работе сидела. Так что давай, собирай вещи потихоньку. В воскресенье Пашка приедет, ключи заберет.
Это был конец. Не просто конец дачного сезона, а та черта, за которой уважение заканчивается и начинается голая арифметика.
Тайник в комоде
Нина медленно встала. Стул не скрипнул — ножки она подклеила фетром еще в прошлом месяце.
— Куда ты пошла? Я с тобой разговариваю! — крикнул ей в спину Валера.
— За «колготками», — бросила она, не оборачиваясь.
Она прошла в маленькую спальню, пахнущую сушеной лавандой. Подошла к комоду. Нижний ящик открывался туго, его давно надо было смазать, но у «хозяина» руки не доходили — он был занят глобальными планами.
На дне ящика лежала она.
Серая общая тетрадь.
Обычная, в клетку, 96 листов. С обложкой из рыхлого картона, какие делали еще в начале двухтысячных. Уголки обтрепались, корешок был проклеен скотчем.
Нина погладила шершавую поверхность. Она была экономистом старой закалки. Из тех, кто не доверяет «облакам» и банковским приложениям, которые сегодня есть, а завтра — «сбой системы». Она верила бумаге.
Валера часто смеялся над её привычкой собирать бумажки: «Плюшкин ты, Нинка! Зачем тебе этот мусор?». Он выбрасывал чеки, едва выйдя из магазина. Договоры подписывал не глядя и терял их через неделю.
А Нина подбирала. Разглаживала. И подшивала.
Она вернулась на веранду и с глухим стуком опустила тетрадь на стол перед мужем. Валера скосил глаза.
— Это еще что за мемуары? Решила стихи писать на старости лет?
— Садись, Валера, — голос Нины был сухим, как осенний лист. — Сейчас мы будем читать. И считать.
Он фыркнул, но сел. Любопытство пересилило.
— Ну давай, удиви меня.
Нина открыла первую страницу. Бумага пожелтела, но клей-карандаш держал крепко.
Время платить по счетам
— Это что? — Валера щурился, пытаясь разобрать выцветшие буквы.
— Это, Валера, накладная на брус. 25 августа 2010 года. Видишь сумму? Сто восемьдесят тысяч.
— Ну вижу. Я же и заказывал. Помню, как мы с водителем ругались, он не хотел в грязь заезжать…
— Ты заказывал, верно. А теперь посмотри сюда, — Нина перевернула страницу. Там был приклеен банковский ордер. — Видишь плательщика? «Иванова Нина Петровна». И счет списания — мой зарплатный. Твоя карта тогда была пустая, ты кредит за машину гасил.
Валера хмурился.
— Ну… может быть. Один раз помогла, подумаешь. У нас семья, общий котел!
— Листаем дальше, — безжалостно сказала Нина.
2012 год. Фундамент под баню. Договор подряда. Подпись заказчика — Нина. Квитанция к приходному ордеру — от Нины.
2014 год. Скважина. Пятьдесят тысяч. Снова её подпись.
— Подожди, — Валера заерзал на стуле. — А забор? Профнастил я точно сам покупал! Я помню, как мы на рынке выбирали цвет, «шоколад»!
Нина молча открыла закладку «2015».
— Вот накладная на профлист, Валер. И чек. Видишь последние четыре цифры карты? 4508. Это моя карта. Ты тогда забыл пин-код от своей, и я расплатилась. А потом ты сказал: «С получки отдам».
— И что? Не отдал? — он покраснел, шея налилась нездоровым цветом.
— Отдал. Пять тысяч. А забор стоил сорок две.
Валера молчал. Он смотрел в тетрадь, как смотрят на внезапно ожившего — со страхом и недоверием. Эти бумажки, эти скучные, серые, никому не нужные чеки, над которыми он смеялся, вдруг превратились в бетонные плиты.
— Знаешь, почему здесь всё записано, Валера? — спросила Нина, не повышая голоса. — Потому что я плановик. Я люблю порядок. А ты любишь красивые жесты.
Она перевернула еще несколько страниц, где пестрели чеки на утеплитель, вагонку, краску, насосную станцию, новую проводку. Везде, в каждой строчке, сквозила её «копеечная» зарплата, её премии, её подработки.
— Я тут на досуге, пока ты спал, всё просуммировала, — Нина открыла последнюю страницу. Там была итоговая таблица, вычерченная по линейке. — С учетом инфляции и пересчета на курс доллара по годам.
Она ткнула пальцем в жирную цифру внизу.
— Вот это — мои вложения в этот дом. А вот это, — она передвинула палец на соседнюю колонку, цифра в которой была в 3 раза меньше, твои.
Крах иллюзий
Валера уставился на цифры.
— Не может быть… Ты подтасовала! — выдохнул он, но в голосе уже не было стали. Только растерянность человека, у которого из-под ног выдернули ковер. — Я же работал… Я строил…
— Ты работал руками, Валера. Этого я не отнимаю. Твой вклад — это труд. Но материалы, земля и оформление — это мои деньги. И эта тетрадь — документ. В суде такие очень любят. Особенно когда чеки подтверждаются выписками из банка, которые я, кстати, тоже заказала на днях. Просто так, на всякий случай.
Тишина на веранде стала плотной, звенящей. Только муха билась о стекло, пытаясь вылететь на свободу.
— Так что там насчет Павлика? — спросила Нина, закрывая тетрадь.
Валера молчал долго. Он взял тетрадь в руки — грубые, с въевшейся в кутикулу землей, и начал листать её снова. Медленно, страницу за страницей. Он искал ошибку. Он искал спасение.
— Цемент тогда дешевле был, — буркнул он, не поднимая глаз. — Не могло быть двенадцать тысяч.
— Это за две тонны, Валера. С доставкой. Накладная номер 45. Помнишь Семёнова? Рыжий такой, ты с ним еще про рыбалку полчаса говорил, пока грузчики спины гнули.
Валера дернул щекой. Он помнил. Память возвращалась к нему кусками, болезненными вспышками, вытесняя удобную легенду о «великом строителе».
Солнце начало садиться, заливая веранду густым янтарным светом. Обычно в это время они пили чай. Валера любил с мятой, чтобы «нервы успокоить». Сейчас его нервы звенели, как натянутая леска.
— И что теперь? — глухо спросил он, захлопнув тетрадь. Звук получился жалким, картонным. — Выгонишь? Разведемся на старости лет, людей насмешим?
Новый договор
Нина сняла очки и протерла их краем футболки.
— Зачем разводиться? Живи. Строй. Грядки копай. Только давай договоримся, Валера: хозяин здесь не тот, кто громче кричит, а тот, на ком документы. И на землю, и на дом.
— И вот эти, — она кивнула на тетрадь.
— Финансовые.
— А Пашка? — тихо спросил он. В голосе больше не было требования, только слабая надежда.
— А Пашка взрослый мужчина. Пусть берет ипотеку. Или пусть строит. Сам. С нуля. Как ты любишь рассказывать. А этот дом — мой пенсионный фонд. И мой санаторий. Я здесь буду розы выращивать, а не внуков нянчить круглосуточно.
Валера встал. Тяжело, опираясь руками о стол. Он вдруг показался Нине старым и уставшим. Куда делась эта петушиная удаль, с которой он пять минут назад делил квадратные метры? Сдулась, как проколотая шина.
Он пошел на кухню. Нина слышала, как звякнула крышка чайника, как зашумела вода. Она сидела неподвижно, положив руку на серую обложку. Тетрадь была теплой от солнца.
Через десять минут Валера вернулся. В руках он нес две чашки.
— С мятой, — буркнул он, ставя кружку перед ней. — Сахар не клал, ты же вечно на диете.
Это было больше, чем извинение. Извиняться Валера не умел органически, язык не поворачивался. Но чай — это был флаг капитуляции. Признание новых границ.
Он сел, подул в свою чашку и, глядя куда-то в сторону куста смородины, произнес:
— Крышу надо бы подкрасить. Там с северной стороны краска лупится.
— Надо, — согласилась Нина, делая глоток. — Краску я куплю. Хорошую, финскую, я в интернете нашла. А ты покрасишь.
— Покрашу, чего ж не покрасить, — кивнул он.
Итог
В воскресенье Пашка не приехал. Валера позвонил ему сам, вышел для этого за калитку, долго ходил вдоль забора, размахивая свободной рукой. О чем они говорили, Нина не слышала, да и не хотела.
Вечером, когда муж уснул перед телевизором, она убрала тетрадь обратно в комод. В тот самый нижний ящик. Смазывать ящик она не стала. Пусть открывается туго. И пусть, когда его придется достать, это требует усилий.
Она знала: память — ненадежный союзник. Любовь проходит, обиды забываются, а цифры остаются.
И иногда простая школьная тетрадь за двенадцать рублей может спасти брак надежнее, чем любой семейный психолог. Или, по крайней мере, спасти крышу над головой.
А у вас есть такая «серая тетрадь»? Или вы надеетесь на честность и мужскую память?
Подписывайтесь, если вы тоже за справедливость.
P.S. Думаете, Валера просто «забыл»? Как бы не так.
