— Марина, ты там живая? Мы уже хотели спасателей вызывать, ты чего сообщения не читаешь?!
Экран смартфона мигнул, высвечивая имя сестры. В одной руке у меня был бокал с ледяным игристым, в другой — бутерброд с икрой. И всё бы ничего, но по легенде, утверждённой вчера в семейном чате, я сейчас лежала пластом с температурой под сорок и жутким сезонным недомоганием.
Я осторожно поставила бокал на бортик ванны. Сердце ухнуло куда-то в пятки.
Господи, ну почему именно сейчас?
Право на тишину
В этом году я решила: хватит. Мне пятьдесят, я заслуженный учитель с тридцатилетним стажем, и я имею право встретить праздник так, как хочу я.
Не нарезая тазы оливье для оравы племянников, не слушая в сотый раз истории зятя про рыбалку и не изображая бурную радость от подаренного набора полотенец.
Я хотела тишины. Звенящей, роскошной тишины.
В школе декабрь выдался сумасшедшим. Отчеты, утренники, родители, которые перед праздниками словно с цепи срываются. К двадцать девятому числу у меня дергался глаз, а от звука детских голосов начиналась мигрень.
И когда сестра Люба позвонила с традиционным: «Мариш, ну ты как обычно? К нам к десяти? Я гуся запеку!», я поняла — не могу. Физически не вывезу.
Врать я не люблю. Но сказать правду, «Люба, я вас всех люблю, но видеть не хочу» — это объявить битву клану. Обидятся навсегда. Мама схватится за сердце, Люба будет припоминать это до следующей зимы.
И я смалодушничала.
— Люба, я свалилась, — прохрипела я в трубку, стараясь звучать жалко. — Ломота страшная. И горло. Кажется, то самое, что сейчас по школе гуляет.
План сработал идеально. Родня испугалась. Мне пожелали отлежаться, попить морса и отключили от суеты.
По Достоевскому
Тридцатое и 31 прошли в блаженстве. Я выспалась. Я убрала квартиру — не для гостей, а для себя. Купила дорогую рыбу, ту самую, на которую обычно жалко денег. Маленькую баночку икры — только мне. Бутылку хорошего брюта.
И вот, за полчаса до курантов, я лежала в горячей воде с густой пеной, слушала джаз и чувстовала себя неприлично счастливой.
Телефон на стиральной машинке снова зажужжал. Видеозвонок.
«Люба».
Не ответить нельзя. Если не возьму — она поднимет на уши соседей, у неё есть запасные ключи. Она решит, что я потеряла сознание. Примчится спасать. А ей ехать тут — две остановки.
— Черт, — выдохнула я.
Пришлось действовать быстро. Я выскочила из воды, едва не поскользнувшись на кафеле. Халат — махровый, старый, уютный. Волосы мокрые — отлично, сойдет за лихорадку. Я намотала на голову полотенце чалмой, чтобы скрыть довольное, распаренное лицо.
Огляделась. Ванная комната выглядела предательски уютно. Свечи, бокал, тарелка с закусками прямо на табурете. Не похоже на лазарет.
Я схватила телефон и метнулась в спальню. Там было темно. Идеально. Включила только ночник в углу — тусклый свет скрадывает детали и придает лицу нужный усталый оттенок.
Залезла под одеяло с головой, оставив только нос и глаза. Глубоко вдохнула, настраиваясь на роль, и нажала зеленую кнопку.
Звонок, который всё изменил
— Ма-ри-на! — лицо Любы заняло весь экран.
Она была нарядная, с блестками на веках, а за её спиной творился хаос. Кто-то бегал, гремел телевизор, зять Толик пытался открыть бутылку вилкой.
— Привет, — прошептала я, стараясь не моргать слишком бодро. — С наступающим вас.
— Ты чего такая темная? — Люба прищурилась, вглядываясь в экран. — Глаза красные… Совсем прижало, да?
— Ломает, — коротко ответила я. Это была чистая правда — меня ломало от желания вернуться в ванну к своему брюту. — Слабость.
— Ой, бедняжка, — Люба повернулась куда-то вбок. — Толя, тише вы там! Марина совсем плохая! Мариш, может, тебе лекарства привезти? Я могу Толика отправить, он на машине, не отмечал еще. Поставит у двери…
— Нет! — я чуть не выдала себя громкостью голоса. Тут же закашлялась для убедительности. — Не надо, Люба. Я выпила порошок, сейчас спать буду. Не хватало еще Толика уложить.
— Ну смотри… — сестра сочувственно поджала губы. — А мы вот сели уже. Жалко, что ты не с нами. Мама передает привет, спрашивает, ела ли ты что-нибудь? Бульончик бы тебе.
— Ела, ела, — кивнула я, вспоминая вкус бутерброда с икрой. — Чай пила.
— А где кот? — вдруг спросила племянница, семилетняя Соня, втискиваясь головой в кадр рядом с матерью. — Тетя Марина, покажи Барсика!
Это был момент, когда бдительность меня покинула. Барсик действительно лежал в ногах, недовольный тем, что я прервала его сон.
— Сейчас, зайка, — сказала я. — Он тут, меня греет. Лечит.
Я хотела переключить камеру на кота. Просто показать этот пушистый комок, чтобы отвлечь их внимание и побыстрее закончить разговор. Палец привычно потянулся к значку смены камеры в углу экрана.
Одно касание.
Но вместо того, чтобы навести объектив на кота в ногах, мои дрожащие руки развернули телефон не под тем углом. Или я перепутала иконки в обновленном мессенджере… Я даже не сразу поняла, что произошло.
На экране моего телефона, в маленьком окошке «вашего видео», отобразился не кот.
Камера смотрела прямо в открытую дверь спальни. В коридор, ведущий на кухню. А там, в ярком свете, который я забыла выключить, стоял мой праздничный «стол».
На нём, как на витрине, красовались: открытая бутылка, хрустальный фужер, тарелка с нарезкой сыров и та самая баночка икры, из которой торчала ложка. Всё это великолепие было сервировано на моей лучшей скатерти.
В телефоне повисла тишина. Такая плотная, что, казалось, я слышу, как в квартире сестры тикают часы.
— Это что? — голос Любы изменился. Из него исчезли теплые, жалеющие нотки. Появился металл. — Марина, это у тебя… микстура такая?
Момент
Я замерла, глядя на свое отражение в углу экрана. Полотенце-чалма съехало набок, делая меня похожей на сумасшедшего падишаха. А в большом окне лицо сестры медленно наливалось нездоровым багрянцем — под цвет её праздничного платья.
— Икра? — тихо переспросила Люба. — Брют? А мы тут… Мама давление мерит каждые полчаса, переживает, как там Мариночка. Толик аптечку перерыл, искал что-нибудь от жара, чтобы тебе отвезти. А ты… пируешь?
Мне стало жарко. Не от стыда, нет. От какой-то душной, липкой неловкости, словно меня, взрослую женщину, застукали в школьном туалете.
Можно было соврать еще раз. Сказать, что это «для врача», который сейчас придет. Или что это старая фотография, глюк телефона. Господи, да что угодно можно было придумать — за тридцать лет в школе я научилась сочинять истории на ходу.
Но я посмотрела на свое перепуганное лицо в экране. На глаза, подведенные не тушью, а синяками бессонницы.
И я вдруг разозлилась.
На эту ситуацию. На свою вечную привычку быть «хорошей Мариночкой». На то, что мне, в пятьдесят лет, приходится прятаться в собственной квартире, только ради того, чтобы просто полежать в ванной.
Я медленно выдохнула. Стянула с головы влажное полотенце и бросила его на кровать. Протянула руку к выключателю и зажгла верхний свет.
Спальня озарилась безжалостным электричеством. Тени исчезли. Исчезла и «больная». Перед камерой сидела просто уставшая женщина в халате.
— Да, Люба, — сказала я твердо, глядя прямо в объектив. — Это икра. И я здорова.
Бунт уставшей женщины
В трубке повисла тишина, даже телевизор у них, кажется, притих. Только Соня где-то сбоку пискнула: «А тетя Марина выздоровела?»
— Ты… ты нам соврала? — голос сестры дрогнул, переходя на визг. — Матери соврала?! Да как у тебя язык повернулся? Мы же семья! Мы же к тебе со всей душой, гуся этого чертового с пяти утра мариновали, а ты… Ты просто нас видеть не хотела?
— Не хотела, — подтвердила я.
Люба поперхнулась воздухом.
— Я не хотела видеть никого, Люб. Вообще никого. Ни тебя, ни маму, ни Толика, ни даже любимых племянников. Я хотела видеть только тишину.
— Эгоистка, — выплюнула сестра. — Всегда была эгоисткой. Мы тут стараемся, собираемся, чтобы все как у людей…
— Как у каких людей, Люба? — я перебила её, чувствуя, как внутри прорывается то, что копилось весь декабрь.
— Я весь месяц говорила с людьми. С семи утра до восьми вечера. Тридцать детей в классе, шестьдесят родителей в чате, завуч, директор, проверка из министерства… У меня голос сел от того, что я за месяц выговорила годовую норму слов. Я пустая, Люб. Понимаешь? Как барабан. Если бы я сегодня пришла к вам, я бы или разрыдалась посреди тоста, или уснула лицом в твоем салате. Тебе такой гость нужен был?
Люба молчала. Она смотрела на меня, поджав губы, и я видела, как в её голове, привыкшей к четким схемам «праздник обязывает быть всем вместе», происходит сложная работа.
— Могла бы так и сказать, — буркнула она, но уже без прежнего напора.
— «Устала, не приду». Зачем цирк с температурой устраивать?
— А ты вспомни прошлый год, — усмехнулась я. — Я сказала, что устала. И что? Вы приехали ко мне всем табором «поднимать настроение». С напитками, хлопушками и песнями. «Мариночка не должна грустить». Помнишь? Я тогда потом два дня с мигренью пластом лежала.
Сестра отвела взгляд. Вспомнила.
На заднем плане у неё появился Толик. Радостный, раскрасневшийся, с уже открытой бутылкой.
— Любань, ну кому ты там звонишь? О, Маринка! Живая? А мы тут за твое здоровье уже…
— Иди, Толя, — Люба махнула на мужа рукой, не оборачиваясь. — Иди, я сейчас.
Взгляд по ту сторону экрана
Она снова посмотрела на меня. Внимательно так, сканирующе. Увидела мои мокрые волосы, мой халат, и тот самый кусок стола с бутербродами, который все еще маячил в кадре.
И вдруг в её глазах промелькнуло что-то странное. Не обида, не злость.
Зависть.
На долю секунды я увидела не шумную хлопотунью-сестру, а такую же уставшую женщину. У которой за спиной орет телевизор, муж уже «тепленький», дети дерутся из-за планшета, а в духовке догорает гусь, которого надо будет еще разделывать, подавать, а потом мыть гору посуды до трех ночи.
А у меня — тишина. Джаз. И ванна с пеной.
— Икра хоть вкусная? — спросила она совсем другим тоном. Глухим и каким-то… человеческим.
— Очень, — честно сказала я. — Кета. Крупная.
— А у нас «по акции» с банки течет… — вздохнула Люба. Она помолчала секунду, поправила блестящую лямку платья.
— Ладно. Лечись… своей тишиной. Матери я скажу, что ты спишь. И что жар спал. Не хватало еще ей давление под бой курантов сбивать.
— Спасибо, — я почувствовала, как к горлу подкатил ком. — Правда, спасибо, Люб.
— Но второго числа чтобы была у нас! — она снова включила «старшую сестру», погрозив мне пальцем в камеру.
— Доедать прошлогодний оливье. И только попробуй не прийти, я тебе такой карантин устрою!
— Приду, — пообещала я. — 2го без отговорок. Я как раз… наполнюсь.
— С Новым годом, симулянтка, — хмыкнула она и отключилась.
Вкус свободы
Экран погас.
Я осталась сидеть на кровати. Только теперь эта тишина не звенела напряжением и страхом разоблачения. Она стала мягкой, бархатной. Легальной.
Я вернулась в ванну. Пена, конечно, уже немного опала, но вода была еще горячей. Включила джаз погромче — теперь можно. Взяла тот самый бутерброд, из-за которого едва не началась битва местного масштаба, и откусила большой кусок.
Вкусно. Господи, как же вкусно, когда ты никому ничего не должен.
Знаете, мы часто боимся обидеть близких своим «нет». Нам кажется, что если мы выберем себя, мир рухнет, а родные отвернутся навсегда. Мы врем про недомогание, придумываем срочные отчеты, ломаем комедию…
А иногда нужно просто включить свет и показать свой настоящий стол.
Да, сначала будет шок. Возможно, скандал.
Но право на свою собственную, личную тишину стоит того, чтобы за него один раз побороться. Даже если ради этого придется испортить сестре новогодний тост.
Я сделала глоток ледяного брюта и подмигнула своему отражению в темном окне. Впереди была целая ночь. Моя ночь.
А вы когда-нибудь отключали телефон в праздники, чтобы просто побыть с собой? Или это до сих пор кажется вам злодеянием против семьи?
Подписывайтесь, здесь мы учимся выбирать себя без чувства вины.
P.S. Знакомое чувство, когда хочется сбежать от собственной семьи?
