— Ну что это за месиво? Майонез, что ли, по акции брала? Ложка стоит, не провернёшь. — Зинаида Марковна брезгливо отодвинула край тарелки мизинцем, словно там лежала не селедка под шубой, а что-то несъедобное.
— Есть это невозможно. Сплошной жир.
Я замерла с запотевшим графином в руках. В кухне повисла такая тишина, что стало слышно, как у соседей за стеной отжимает бельё стиральная машинка. Мой муж, Саша, медленно опустил вилку.
Тогда я ещё не знала, что через десять минут мой всегда спокойный, даже немного мягкий супруг сделает то, чего я ждала от него двадцать пять лет.
Визит «налегке»
Началось всё, как обычно, с порога.
Зинаида Марковна, женщина грузная, но с претензией на былую балетную стать, вошла в прихожую ровно в четырнадцать ноль-ноль. Пунктуальность она ценила превыше всего, часто путая её с воспитанием.
Я машинально глянула на её руки. Пусто.
Ни тортика к чаю, ни пакета с фруктами, ни даже символической шоколадки внуку. Свекровь пришла на день рождения собственного сына с дамской сумочкой размером с очечник.
— Ох, Леночка, принимай пальто, — она величественно повела плечом. — Я сегодня налегке. Давление с утра скачет, запретили мне тяжести поднимать. Да и зачем вам? Вы и так вечно готовите, как на роту солдат. Продукты только переводите.
Она прошла в комнату, окинув хозяйским взглядом новые обои.
— Светловаты, — вынесла вердикт. — Маркие будут. Ну да ладно, вам жить.
Я промолчала. Ведь, худой мир лучше доброй ссоры. Саше пятьдесят пять лет, не хотелось портить настроение мужу. Он и так весь день ходил сам не свой, переживал: мать обещала прийти, а отношения давно натянулись до предела.
Она требовала внимания, но какого-то материального. То ремонт оплати, то путевку купи, хотя пенсия у неё, спасибо свёкру-полковнику, была больше моей зарплаты в 2 раза.
Иголки под ногти
Мы сели за стол.
Я старалась. Честно. Два дня у плиты. Холодец варила по бабушкиному рецепту — прозрачный, дрожащий. Утку запекала с яблоками, как Саша любит. Салаты резала так мелко, что палец до сих пор ныл от ножа. Хотелось уюта. Того самого, когда скатерть белая, приборы блестят, а люди улыбаются.
Но сценарий в этот день пошел наперекосяк.
— Сашенька, налей матери воды, — скомандовала Зинаида Марковна, игнорируя морс. — Только не из-под крана. Фильтры когда менялись? Год назад? Я так и знала. Вкус будет затхлый.
Саша молча встал, сходил на кухню за минеральной. У него на скулах заходили желваки. Я знала этот знак: он терпел. Терпел ради меня, ради праздника, ради той самой сыновней почтительности, которую нам прививали с детства.
— Ну, давайте, — свекровь подцепила вилкой кусок утки. Пожевала. Сморщилась. — Сухая. Лена, ты её передержала. И яблок пожалела. У соседки моей невестка утку делает — мясо само от кости отходит. А тут… подошва.
— Мам, нормальная утка, — тихо сказал Саша. — Мне нравится. Лена два дня готовила.
— «Нравится», — передразнила она. — Тебе всё нравится. Вкуса у тебя нет, весь в отца. Тот тоже готов был есть всё подряд, лишь бы не возмущаться.
Она отодвинула тарелку. Я почувствовала, как к горлу подкатывает. Не за себя — за Сашу. Она ведь не еду критиковала. Она била по нему, по его выбору, по нашей жизни. Каждый комментарий — тонкая иголка, которую она с наслаждением вгоняла.
— А хлеб почему не бородинский? — не унималась она. — Я же просила. Белый вредно.
— Зинаида Марковна, хлеб свежий, из пекарни внизу, — попыталась я сгладить углы.
— Не учи меня жить, милочка. Я о здоровье сына забочусь, пока ты его тестом кормишь. Посмотри на него, у него уже живот висит.
Саша инстинктивно выпрямился. В комнате стало душно, хотя форточка была открыта настежь.
Точка
И тут наступил тот самый момент.
Свекровь оглядела стол, заставленный тарелками: мясная нарезка, рыба, три вида салатов, горячее, соленья. Всё это было куплено на наши деньги, приготовлено моими руками. Она пришла, села на всё готовое, не принеся в дом даже доброго слова.
Она ткнула вилкой в салатницу с «Мимозой».
— Фу, ну что это за хрючево? — громко, на всю комнату произнесла она. — Рис слипся, консервы дешёвые. Невозможно есть, аж тошнит.
Она демонстративно отбросила вилку. Металл звякнул о фарфор, и этот звук прозвучал как стартовый сигнал.
— Саш, — сказала она требовательно, глядя на именинника в упор. — Сходи-ка ты в магазин. Тут за углом, я видела, деликатесная лавка открылась. Купи икры красной, нормальной, в стекле. И рыбы красной, только не этой, крашеной, а форели. А то сидим, как нищие, и поесть нечего.
Я посмотрела на мужа. Он сидел, опустив голову. Его пальцы, сжимавшие край скатерти, побелели. Я боялась дышать. Сейчас он, как обычно, вздохнёт, скажет «хорошо, мам» и пойдёт одеваться. И я снова буду прятать глаза, чувствуя себя прислугой на чужом празднике.
Но Саша вдруг поднял взгляд. И я увидела в нём что-то новое. Это была ледяная, абсолютная усталость.
Он очень спокойно, не повышая голоса, произнёс:
— Икры купить?
— Конечно, икры! — не почуяв опасности, кивнула свекровь. — И масла хорошего возьми, а то этот спред в горло не лезет.
Саша медленно встал из-за стола. Стул скрипнул по паркету.
— Нет, мама, — сказал он. — Икры не будет.
— Что? — Зинаида Марковна застыла с открытым ртом. — Ты как с матерью разговариваешь?
— Я говорю, — Саша подошёл к ней и положил руку на спинку её стула.
— Этот цирк окончен. Я пятьдесят три года терпел. Думал, ты изменишься. Думал, возраст делает людей мудрее. А ты просто злая.
— Ты пьян?! — взвизгнула она, хотя он выпил только одну рюмку.
— Я трезв, — Саша посмотрел на часы. — Такси я уже вызвал через приложение. Оно будет через три минуты.
— Какое такси? — она растерянно захлопала глазами, переводя взгляд с него на меня и обратно. — Мы же только сели! Я ещё чай не пила!
— Чая тоже не будет, — отрезал он.
Он подошёл к вешалке в прихожей, снял её пальто и вернулся в комнату. В одной руке пальто, в другой — её крошечная сумочка.
— Одевайся, мам. Машина у подъезда.
«Это мой дом»
— Ты… ты меня выгоняешь? — Её голос сорвался на визг. Лицо пошло пятнами, балетная осанка рассыпалась, превратив её в обычную растерянную пожилую женщину. — Из собственного дома? В день рождения?
— Это мой дом, мама, — тихо, но твёрдо сказал Саша. — И мой день рождения. А ты пришла сюда не праздновать. Ты пришла, чтобы испортить всё, до чего дотянешься.
Он стоял перед ней с этим пальто в руках, словно швейцар, указывающий на дверь шумному посетителю. Я видела, как подрагивают его пальцы, сжимающие ткань, но взгляд был прямым.
Впервые за четверть века нашей жизни я ощутила за его спиной стену, на которую можно опереться.
— Лена! — вскрикнула она, повернувшись ко мне. — Ты что, будешь молчать? Скажи ему!
Раньше я бы бросилась мирить. Раньше я бы пробормотала что-то вроде «Саша, не надо, мама просто устала». Я бы сгладила, замяла, проглотила.
Но сейчас я посмотрела на нетронутую «Мимозу». Вспомнила свои стертые пальцы, бессонную ночь у духовки и Сашины глаза, когда она отчитывала его перед женой.
— Саша прав, Зинаида Марковна, — сказала я, глядя ей прямо в переносицу. — Вам пора. Машина ждать не будет.
Она хватала воздух ртом, как рыба, выброшенная на берег.
— Вы пожалеете! — прошипела она, выхватывая пальто из рук сына. — Ноги моей здесь больше не будет! Вырастила на свою голову… неблагодарные!
Она не стала одеваться в комнате, скомкала пальто в охапку и вылетела в коридор. Саша пошел за ней, чтобы закрыть дверь.
Я слышала, как щёлкнул замок. Потом шаги на лестнице — лифт она вызывать не стала, пошла пешком, громко стуча каблуками, словно вколачивая гвозди в крышку наших прежних отношений.
Затем хлопнула дверь парадной.
Тишина
Саша вернулся в кухню через минуту. Он был бледен, на лбу выступила испарина. Он сел на своё место, посмотрел на остывшую утку, на салат, на графин.
— Прости, Лен, — глухо сказал он, не поднимая глаз. — Праздник испортил.
Я подошла к нему сзади, обняла за плечи, прижалась щекой к его макушке. От него пахло одеколоном и той самой тяжелой усталостью, которая копится годами.
— Ты ничего не испортил, — шепнула я. — Ты всё исправил.
Он накрыл мою руку своей ладонью. Она была горячей.
— Знаешь, — он вдруг усмехнулся, коротко и невесело. — Она ведь даже не спросила, как я себя чувствую. У меня спину прихватило неделю назад, еле сижу. А ей… икру подавай.
Мы помолчали минуту. Просто двое взрослых людей, которые сбросили с плеч этот тяжелый рюкзак с камнями.
— Ну что, — Саша выпрямился, и в его голосе прорезались живые нотки. — У нас тут, кажется, утка остывает? И тот самый салат стоит нетронутый?
Я улыбнулась. Напряжение, висевшее в воздухе как грозовая туча рассеялось.
Мы ели эту утку — и она была отличной. Сочной, пряной, мягкой. Мы ели «Мимозу», и рис в ней был ровно такой, как нужно. Мы пили морс и говорили обо всём на свете, кроме его матери.
Мы словно впервые за много лет остались одни в собственной квартире, без невидимого контролера, который вечно стоит за спиной и цокает языком.
Манипуляция не сработала
Через час телефон Саши звякнул. Пришло сообщение в мессенджер.
Он глянул на экран, хмыкнул и перевернул телефон стеклом вниз.
— Что там? — спросила я, убирая тарелки.
— Пишет, что давление двести. Что вызывает неотложку. И что если с ней что-то случится, это будет на моей совести.
Сердце у меня ёкнуло — старая привычка пугаться и чувствовать вину.
— И что ты ответишь?
Саша взял вилку, спокойно подцепил маринованный грибочек.
— Ничего. Я знаю этот спектакль, Лен. Она писала то же самое отцу тридцать лет подряд, когда он отказывался выполнять её капризы. Скорая к ней не поедет, у неё здоровье крепче, чем у нас с тобой. А если и поедут — дадут успокоительное. Я больше в эти игры не играю.
Он налил себе морса, поднял бокал и посмотрел на меня. Взгляд у него был ясный. Взгляд мужчины, который вернул себе право быть хозяином в своём доме.
— За нас, — сказал он просто. — И за то, чтобы за нашим столом сидели только те, кто нас ценит.
Вечером мы пили чай с тортом. Телефон молчал. Мир не рухнул. Небеса не разверзлись. Просто в квартире стало легче дышать.
Я смотрела на мужа и думала: ради семьи, нужно кого-то из неё вычеркнуть. Звучит жестко? Возможно. Но когда «родная мать» превращается в постоянный источник неприятного, единственное средство — это дистанция.
А вы бы смогли указать на дверь близкому человеку, если он перешёл черту? Или терпели бы ради «худого мира»?
Подписывайтесь, здесь мы крутим Кубики Судьбы и смотрим, как меняются жизни обычных людей.
Красиво выгнал? Красиво. Но поздно. 55 лет мужику, а он только проснулся.