— Ты видела, как Иванов смотрел? Он аж рот открыл! Весь двор на ушах стоял, когда мы бахнули! — муж победно расхаживал по кухне, допивая вчерашний компот. — Вот это я понимаю! Встретили год! Не то что эти скупердяи с бенгальскими огнями.
«Император двора»
Я молча кивнула, собирая со стола крошки. Салют и правда был роскошный. Грохотало так, что у меня внутри всё сжималось, а разноцветные шары рассыпались по всему небу, освещая нашу панельную девятиэтажку, как главную елку.
Соседи высовывались из окон, кто-то свистел, дети визжали от восторга.
Андрей, мой муж, стоял в центре двора в расстегнутой куртке, с факелом в руке, и чувствовал себя царем. Я тогда еще подумала: «Откуда деньги?». Премию ему дали небольшую, мы ее отложили на коммуналку за январь. Моя зарплата лаборанта давно расписана до копейки. На мой вопрос он тогда лишь отмахнулся:
— Ой, Люба, не начинай! Подработка подвернулась, шабашка. Дай мужику хоть раз в год порадовать семью!
Радость длилась ровно сто двадцать секунд. Я засекала.
Сейчас, спустя три дня после праздника, эйфория спала, оставив после себя горы грязной посуды, пустой холодильник и ту самую куртку, которую Андрей бросил в прихожей. Она пахла дымом и уличной сыростью.
Находка в кармане
— Андрюш, я куртку твою в стирку закину, — крикнула я из ванной. — Карманы проверь!
— Да пусто там, стирай! — отозвался он из комнаты, уже включив телевизор.
Я вздохнула. «Пусто там» у Андрея обычно означало наличие горсти мелочи, забытых чеков, зубочисток, а иногда и саморезов. Если не проверить — прощай, стиральная машина. Барабан такого не прощает.
Привычно похлопала по карманам. В левом звякнули ключи от гаража. В правом что-то плотно шуршало. Я сунула руку в глубокий карман пуховика и нащупала сложенный вчетверо лист бумаги. Бумага была шершавая, дешевая, неприятная на ощупь.
Развернула.
В глаза сразу бросился аляповатый логотип с нарисованной монеткой на ножках: «Деньги — мигом!». А ниже — сухие, беспощадные строчки договора.
Сумма займа: 30 000 рублей.
Срок: 15 дней.
Процентная ставка: 1% в день.
Штраф за просрочку…
Я присела на край ванны. Ноги вдруг стали ватными. Шум воды, набирающейся в машину, казался оглушительным.
Математика праздника
Тридцать тысяч. Тридцать тысяч рублей, чтобы две минуты посмотреть на цветные огоньки в небе.
В голове защелкал невидимый калькулятор. Тридцатого декабря он это взял. Сегодня 3 января. Уже набежали проценты. Четыре дня. Это тысяча двести рублей сверху. Завтра будет полторы. Через неделю — больше пяти тысяч только процентов.
А у нас до аванса — две тысячи в кошельке и пакет гречки.
Я перечитала дату. 30.12.2025. Подпись заемщика: Ковалев А.П. Размашистая такая, уверенная. Как будто он не кабалу подписывал, а автограф фанатам раздавал.
В этот момент я вспомнила не салют. Я вспомнила, как полгода откладывала по две-три тысячи в старый почтовый конверт, который лежал в шкафу под стопкой постельного белья. На конверте моим почерком было выведено: «Зубы».
Мне нужно было ставить два моста. Врач предупредил еще осенью: «Тянуть нельзя, Любовь Ивановна, костная ткань уходит». Я терпела, жевала на одну сторону, принимала таблетки, когда ныло на погоду. И копила.
В конверте лежало ровно тридцать пять тысяч.
Злость, холодная и липкая, поползла от желудка к горлу. Я вышла из ванной, сжимая проклятую бумажку так, что побелели костяшки пальцев.
Андрей лежал на диване, закинув руки за голову. На экране что-то весело обсуждали, кажется, рецепты салатов.
Неудобный разговор
— Андрюша, — позвала я тихо. Голос предательски дрогнул, но не от слез, а от бешенства.
Он повернул голову, улыбаясь.
— Чего, Любань? Опять порошок кончился?
Я молча протянула ему мятый лист.
Улыбка сползла с его лица медленно, как прокисшее тесто. Он сел, потирая шею, и взгляд его забегал — от телевизора к окну, от окна к моим тапочкам. Куда угодно, только не мне в глаза.
— А, это… — протянул он неестественно бодро. — Ну, нашла чего показать. Я ж говорю — шабашка была, но деньги задержали. Пришлось перехватить. Житейская ситуация.
— Перехватить? — переспросила я, чувствуя, как внутри закипает. — Ты взял тридцать тысяч под бешеные проценты, чтобы купить фейерверк?
Он вскочил с дивана, сразу переходя в нападение. Это была его любимая тактика.
— Да что ты заладила: проценты, проценты! Отдам я! Мужики обещали расплатиться после праздников. Чего ты начинаешь? Я хотел праздник сделать! Ты видела лица людей? Мы, может, первый раз за десять лет как люди Новый год встретили, с размахом!
— Как люди? — я шагнула к нему.
— «Как люди» — это когда по средствам, Андрей. А мы встретили его как… бездумно. Ты в курсе, что с завтрашнего дня там штрафы пойдут? Ты чем отдавать собрался? Той шабашкой, которой нет?
— Есть она! — рявкнул он. — Хватит меня пилить! Жена, которая по карманам шарит, хуже коллектора! Дай мужику хоть раз в год пожить нормально, без твоего вечного «нет денег», «экономим», «по акции»! Достало! Я перед Ивановым хоть не опозорился, показал, что могу!
— Перед Ивановым? — я усмехнулась. — Иванов сейчас сидит дома, чай пьет и проблем не знает. А нам через неделю начнут звонить и угрожать. Ты не праздник купил, Андрей. Ты купил пыль в глаза. Дешевую пыль за очень дорогие деньги.
Он махнул рукой и хотел уйти на кухню, якобы за водой. Но я преградила путь.
— Ты знаешь, сколько там в конверте? В шкафу?
Он замер. Глаза сузил.
— При чем тут твои заначки?
— При том! — я уже не сдерживала голос. — Там тридцать пять тысяч. Мои зубы. Полгода работы. Полгода я не покупала себе лишней шоколадки. Полгода ходила в осенних сапогах по снегу, потому что зимние развалились. Чтобы ты за две минуты всё это сжег в небе?
— Не трогал я твои зубы! — заорал он. — Сама подавись своими деньгами! Я же сказал — отдам!
— Когда?! — крикнула я. — Когда, Андрей? Когда проценты набегут такие, что придется продавать машину? Или когда коллекторы начнут двери расписывать?
В комнате повисла тишина. Тяжелая, звенящая. Слышно было только, как за окном кто-то буксует в снегу, да как бормочет телевизор.
Я смотрела на мужа и видела не того бравого парня, который два дня назад поджигал фитиль под восторженные крики соседей. Я видела постаревшего, растерянного ребенка, который натворил дел и теперь боится наказания, но из гордости не хочет этого признавать.
И я поняла: никакой шабашки нет. И денег после праздников не будет.
Я развернулась и пошла к шкафу. Руки дрожали, когда я доставала стопку наволочек. Вот он, старый конверт. Потрепанный, подписанный простым карандашом.
Вернулась в комнату. Андрей стоял у окна, сгорбившись, спиной ко мне.
— Бери, — сказала я глухо.
Он обернулся.
— Что?
— Бери, говорю. Иди гаси. Прямо сейчас. Через приложение или в их контору иди, они без выходных работают.
— Люба, ты чего… — он растерялся, сбил спесь. — Не надо. Я сам…
— Что ты сам? — я бросила конверт на диван. — Еще один кредит возьмешь, чтобы этот перекрыть? В долговую яму нас загонишь? Бери!
Он смотрел на конверт как на змею.
«Я разочарована»
— Ну что ты смотришь? — буркнул он, медленно протягивая руку к деньгам. — Верну я. С первой же получки верну. Слово даю.
Смешно. Он давал слово за мои зубы. Только его были свои, крепкие, а мои держались на честном слове и успокаивающих.
Андрей пересчитал купюры. Слюнявил пальцы, шуршал. Пять тысяч, десять, пятнадцать… Каждый этот звук резал меня по живому. Я видела не красные бумажки с видами Хабаровска. Я видела часы своих дежурств, свои бессонные ночи, свои отказы от маленьких радостей.
— Тридцать пять, — констатировал он. — Пять сдачи принесу.
— Не надо, — отрезала я. — Купишь продуктов. В холодильнике пусто после твоего пиршества.
Он сунул конверт в тот самый карман, где лежал договор, застегнул куртку и, не глядя на меня, вышел в коридор. Хлопнула дверь. Я осталась одна в тишине, нарушаемой только гудением стиральной машины, которая продолжала крутить нашу грязную одежду.
Я подошла к зеркалу. Усталое лицо, сеточка морщин у глаз. Тронула щеку там, где ныл нижний моляр. Странно, но денег было не жалко. Жалость к деньгам — это для скупых. А мне было жалко себя. И его было жалко — глупого, взрослого мужика, который так и не вырос из коротких штанишек.
Он хотел быть героем. Хотел, чтобы Иванов, у которого джип и бизнес, посмотрел на него с уважением. И он купил это уважение. На две минуты. А расплачиваться за этот спектакль пришлось мне — своим здоровьем.
Цена спокойствия
Андрей вернулся через сорок минут. От него пахло морозом и какой-то нервной возбужденностью. Он бросил на тумбочку чек из терминала и пакет с продуктами.
— Всё. Закрыл я твой кредит. Забирай чек, — он демонстративно снял куртку. — Довольна? Теперь не будешь мозг выносить?
Я посмотрела на бумажку. «Операция выполнена успешно».
— Я не довольна, Андрей. Я… — я запнулась, подбирая слово. — Я разочарована.
— Ой, ну началось! — он прошел на кухню, гремя пакетом. — Драматургия на пустом месте. Подумаешь, перехватил денег! Я же решил проблему? Решил. Чего тебе еще надо?
Я вошла следом. Он доставал из пакета колбасу, хлеб, пачку чая. Самые дешевые. На сдачу.
— Мне надо, чтобы ты понял одну вещь, — сказала я спокойно. На удивление спокойно. Внутри всё выгорело, осталась только зола. — Ты не проблему решил. Ты создал проблему, а я ее решила. Своими деньгами.
— Я отдам! — снова взвился он, разрезая батон так, что крошки полетели на пол.
— Отдашь, — кивнула я. — Конечно, отдашь. Но знаешь, что самое неприятное?
— Что?
— Что если бы я не нашла этот договор, ты бы молчал. Ты бы тянул до последнего, пока нам не начали бы звонить. Ты бы врал мне в глаза, глядя, как я экономлю на аптеке. Ради чего? Ради того, чтобы соседи сказали «вау»?
Андрей замер с ножом в руке. На секунду мне показалось, что я до него достучалась. Что сейчас он бросит этот нож, подойдет, обнимет, скажет: «Люба, прости, я дурак».
Но он лишь вздохнул и намазал масло на хлеб.
— Скучная ты, Любка. Приземленная. Нет в тебе полета. Живем один раз, а ты всё копейки считаешь.
В этот момент в душе щелкнуло. Громче, чем замок на входной двери. Это захлопнулась дверь между нами. Не та, что в квартиру, а та, что внутри.
— Ешь, — сказала я. — Приятного аппетита.
Послевкусие праздника
В ту ночь я долго не могла уснуть. Андрей храпел рядом, раскинувшись на полкровати. Ему снились, наверное, новые салюты или восхищенные взгляды соседей. Его совесть была чиста — долг погашен, жена успокоилась, жизнь продолжается.
Я лежала и смотрела в потолок, освещенный фонарем с улицы.
В голове складывался новый пазл. Завтра я пойду в бухгалтерию и напишу заявление, чтобы мою зарплату переводили на новую карту. Пароль от онлайн-банка я сменю. Больше никакой общей тумбочки. Никаких «на хозяйство» в свободном доступе.
Я буду копить заново. Да, придется терпеть еще полгода. Или возьму подработки. Но я соберу эти деньги. Только теперь этот конверт будет лежать не в шкафу, а на счете, к которому у Андрея не будет доступа.
Я встала, накинула халат и вышла на кухню. Налила воды. Подошла к окну.
Во дворе, на белом снегу, чернело уродливое пятно — след от сгоревшей коробки фейерверка. Ветер гонял по двору обрывки цветного картона. Праздник кончился. Осталась только грязь и гарь.
Красиво горело, ничего не скажешь. Жаль только, что вместе с порохом в ту ночь сгорело мое доверие. И его, кажется, уже не восстановить ни в каком банке.
Я сделала глоток холодной воды. Зуб отозвался резко, но я даже не поморщилась. Эта боль была понятной и знакомой. С ней я знала, как справиться.
А вот что делать с мужем, для которого дешевая пыль в глаза дороже жены, я пока не знала. Но одно я решила точно: спонсором его тщеславия я больше не буду.
Хочет летать — пусть учится падать за свой счет.
А как бы поступили вы? Простили бы мужу такую «минутную слабость» ради праздника или тоже заставили бы немедленно гасить долг из семейной кубышки?
Подписывайтесь, чтобы не пропустить новые истории о том, как мы выживаем в этом театре абсурда.
P.S. Думаете, он хоть что-то понял, когда вы отдали ему деньги? Как бы не так. Заплатить за него — самый простой выход. Но самый неверный.
