— Вот, держи. Я помню добро! — Лариса торжественно положила на пластиковый столик помятую пятитысячную купюру.
— Ровно столько, сколько брала. У меня слово — кремень.
«Я слово держу!»
Она сидела, сияя так, будто только что спасла мир. Или перевела через дорогу целый полк старушек. Я смотрела на рыжую бумажку с изображением моста. В голове медленно проворачивались шестеренки.
— Лар, это за что? — спросила я, не торопясь забирать деньги.
— Ну ты даешь, Лена! — Лариса махнула рукой официанту, требуя счет за свой кофе.
— За свадьбу же! Мою вторую, с Виталиком. Помнишь, мне на фотографа не хватало, а ты выручила? Я тогда сказала: «Как только встану на ноги, сразу отдам». Вот. Встала.
Я поперхнулась остывшим чаем.
Две тысячи десятый год. Ноябрь. Я отлично помню тот день.
Тогда эти пять тысяч лежали в конверте с надписью «на зимние сапоги». Я копила их два месяца, откладывая с премиальных. В 2010 году на такие деньги можно было одеться, обуться и еще неделю кормить семью ужинами с мясом. Моя зарплата в поликлинике тогда едва дотягивала до двенадцати тысяч.
Та сумма составляла почти половину нашего месячного бюджета. Отдав ее, я пробила дыру в семейной казне, которую потом латала до весны, штопая старые ботинки и отказываясь от лишней шоколадки.
— Лар, — тихо сказала я.
— Прошло пятнадцать лет.
— И что? — она искренне удивилась, округлив подведенные глаза.
— Долг есть долг. Я же не какая-нибудь халявщица. Я помню! Другая бы забыла, а я вот, принесла. Бери, не обижай.
Она пододвинула купюру ближе ко мне. Бумажка была теплая и какая-то жалкая.
Мне захотелось спросить: «Ты серьезно?». Достать телефон, открыть калькулятор и показать ей цифры.
Напомнить, что Виталик, на которого пошли эти деньги, уже лет восемь как бывший муж. Что фотограф, которого она оплатила, давно сменил профессию. Те пять тысяч тогда весили как золото, а сейчас превратились в пыль.
Но я посмотрела на ее довольное лицо. Она правда считала, что совершает поступок. Гордилась собой.
— Спасибо, — сказала я сухо.
Деньги перекочевали в мой кошелек.
— Ну вот и славно! — Лариса чмокнула меня в щеку, оставив липкий след помады.
— Гора с плеч. А то висело, знаешь, карму портило. Ладно, побежала я, у меня запись на ноготочки!
Она упорхнула, оставив после себя шлейф тяжелых сладких духов. Я осталась сидеть с ощущением, что меня не просто обманули. Это сделали с особым цинизмом, упаковав хамство в обертку благородства.
Эксперимент с тележкой
Вечером я зашла в сетевой супермаркет у дома. Обычный магазин, где вечно пахнет бытовой химией и подгнившим луком. В кошельке лежала та самая купюра.
Я решила провести эксперимент. Жестокий, но наглядный.
— Муж бы не одобрил, — пробормотала я себе под нос, вытягивая тележку из ряда.
В 2010 году на пять тысяч я выкатывала отсюда полную телегу с верхом. Там лежали бы: мешок картошки, пара куриц, килограмм свинины, сыр, масло, крупы, сахар. Плюс конфеты детям, бутылка к празднику, и еще оставалось бы на такси до дома.
Я пошла по рядам сейчас.
Кусок сыра. Обычного, «Российского», граммов триста. Не пармезан, упаси боже.
Палка сырокопченой колбасы. По акции, с желтым ценником.
Упаковка сливочного масла. Того самого, что теперь стоит как крыло самолета.
Банка растворимого кофе. Среднего, не элитного.
Пакет молока. Десяток яиц. Килограмм яблок.
Две шоколадки внукам. Средство для мытья посуды.
И килограмм куриного филе.
Всё.
Дно тележки едва закрылось. Продукты сиротливо катались по металлической решетке, стукаясь друг о друга.
Точка закипания
Я подошла к кассе. Ладони почему-то вспотели, будто перед экзаменом. Кассирша, уставшая женщина с серым лицом, монотонно пикала сканером.
— Пакет нужен?
— Да.
Она пробила пакет-майку.
— С вас четыре тысячи восемьсот девяносто два рубля.
Я замерла. Четыре тысячи восемьсот девяносто два.
Достала «свадебную» пятитысячную Ларисы. Протянула кассирше. Та равнодушно проверила ее на детекторе, сунула в ящик и отсчитала мне сдачу. Сто восемь рублей. Горсть мелочи.
Я смотрела на этот один-единственный пакет. Он был не тяжелым. Я могла поднять его мизинцем.
В 2010 году я отдала Ларисе месяц спокойной жизни. Я отдала ей свои новые сапоги.
В 2026 году она вернула мне один пакет с едой на три дня.
Меня накрыло. Не злость, нет. Ясность. Я стояла у выхода из магазина, мимо сновали люди, а я чувствовала себя полной глупышкой. Не потому, что деньги обесценились, с экономикой не поспоришь.
Просто моя подруга оценила нашу дружбу ровно в этот пакет. Она не добавила ни копейки «сверху» за годы пользования. Она просто вычеркнула строчку в своей бухгалтерии.
«Карму она почистила», — вспомнились ее слова.
Я достала телефон. Аккуратно расправила чек на кассовой ленте и сфотографировала его рядом с сиротливым пакетом продуктов.
Сообщение без смайликов
— Кому пишешь? — рядом кто-то задел меня плечом, но я даже не обернулась.
Я открыла наш чат с Ларисой в мессенджере. Последнее сообщение от неё висело еще с обеда: гифка с танцующим котом и подпись «Ура, свобода!». Видимо, праздновала закрытие гештальта.
Палец нажал на скрепку. Я прикрепила фото. Чек крупным планом, где видно итоговую сумму, и этот жалкий пакет рядом с грязным снегом у входа.
Текст набрался сам собой. Без смайликов. Без восклицательных знаков.
«Лариса, вот что ты вернула. В 2010 году на эти деньги я кормила семью месяц. Сегодня я купила еды на два ужина. Мы квиты. Но больше не проси».
Нажала «Отправить».
Сообщение улетело. Галочка стала двойной почти мгновенно — она была в сети.
Я ждала. Не знаю чего. Оправданий? Извинений? Или того самого «Ой, Ленка, ты чего, ну времена такие»?
На экране появилась надпись «печатает…». Она мигала долго, секунд тридцать. Потом исчезла. Потом снова появилась.
«Ну ты и мелочная»
Прилетел ответ:
«Ну ты и мелочная, Лен. Я к тебе со всей душой, долг отдала, который никто уже и не помнит. А ты мне чеками тычешь. Не стыдно? Я-то думала, мы подруги».
Я смотрела на эти строчки. Во мне что-то с треском оборвалось. Тонкая ниточка, которая тянулась пятнадцать лет, держалась на общих воспоминаниях, посиделках на кухне, рецептах пирогов и жалобах на мужей.
Дзынь.
Мне не было стыдно. Мне было брезгливо.
Я не стала отвечать. Просто заблокировала контакт. Без пафосных прощаний, без объяснений, что инфляция — не моя жадность, а объективная реальность. Совесть ведь измеряется не номиналом купюр, а ценностью того, что ты взял.
Я подхватила свой пакет. Он звякнул стеклом банки с кофе.
Цена свободы
Дома муж посмотрел на мои покупки. Он поднял пакет, взвесил его в руке и удивленно поднял бровь.
— Это всё? Ты же пять тысяч брала.
— Инфляция, дорогой, — усмехнулась я, разбирая продукты.
— Инфляция дружбы. Курс обвалился окончательно.
«Ты мелочная!». Я показала подруге чек из магазина на ее возвращенный долг
Я нарезала ту самую колбасу по акции, заварила чай. Лариса, наверное, сейчас сидит и строчит кому-нибудь в другом чате, какая я неблагодарная. Пусть.
Знаете, говорят, что старый друг лучше новых двух. Но иногда старый долг лучше оставить в прошлом вместе с таким человеком. Честность, которая выглядит как плевок, стоит дешевле бумаги, на которой она напечатана.
А пять тысяч… Ну что ж.
Зато теперь я точно знаю, сколько стоит свобода от токсичных людей. Четыре тысячи восемьсот девяносто два рубля.
Не так уж и дорого, если подумать.
(О том, как давать в долг родственникам, чтобы не остаться врагами, я уже писала в истории про «Квартирный вопрос тети Оли», но это совсем другая тема).
Красиво ответила, согласна. Но деньги-то потеряны.
