— У нас в роду все с приданым были, с фамильным серебром. А ты вилку держишь, как лопату. Господи, где таких только делают?
Изольда Павловна аккуратно промокнула губы крахмальной салфеткой. Посмотрела на меня так, словно я посадила пятно на белоснежную скатерть. На её груди тускло поблескивала массивная камея — тяжелая, как и сама хозяйка квартиры.
Я отложила вилку. Она звякнула о фарфор слишком громко, разрезав тишину столовой.
— Мам, ну перестань, — буркнул муж, не поднимая глаз от жаркого.
Олег всегда так делал. Прятался в тарелку, когда мать начинала «воспитательный процесс».
— А что я такого сказала? — Изольда Павловна театрально вскинула брови.
— Я лишь хочу, чтобы Анечка соответствовала. Мы же, слава богу, не в деревне. Мы — коренные москвичи в пятом поколении. Мой прадед ещё гимназисткам французский преподавал. Породу, Анечка, не купишь в твоем супермаркете.
Я промолчала.
За три года брака я выучила одно правило: спорить с Изольдой Павловной себе дороже. Она ведь не кричала, не топала ногами. Она резала тихо, с улыбкой, интеллигентно. То про мое «простецкое» образование вспомнит. То намекнет, что квартира у нас общая только по документам, а по факту — «гнездо её предков».
— И насчёт наследства, — свекровь отпила воды из хрустального бокала.
— На даче, в старом доме, надо бы порядок навести. Я решила продавать участок. Сил моих больше нет за этим сараем следить. Олег занят, у него проект. А ты, Анечка, женщина крепкая. Поезжай в субботу, разбери хлам на чердаке.
Она сделала паузу, разглядывая меня поверх бокала.
— Только аккуратно. Там могут быть ценные вещи дедушки. Не перепутай антиквариат с мусором, у тебя ведь глаз не наметан.
Олег виновато глянул на меня, но промолчал. Конечно. «Крепкая Анечка» поедет в ноябре в неотапливаемый дом, а «дворянка» Изольда останется пить какао и перебирать старые письма.
Дача
Дом пах сыростью, мышами и забытой одеждой. Он был добротный, но запущенный — «родовое гнездо» явно знавало лучшие времена лет сорок назад.
Я натянула старый свитер мужа, включила фонарик на телефоне и полезла наверх. Лестница скрипела под ногами. Хотелось сделать всё быстро. Сгрести мусор в мешки, вызвать машину и забыть этот холод.
«Ценные вещи дедушки» оказались горами старых газет «Труд» за восьмидесятые годы, сломанными лыжами и чемоданами без ручек. Изольда Павловна годами свозила сюда всё, что жалко выбросить, но стыдно держать в квартире с ремонтом.
Я чихала от пыли, перетаскивая стопки макулатуры.
И тут, за старым ватным матрасом, наткнулась на коробку. Обычную, из-под обуви, перевязанную бечевкой. На боку химическим карандашом было выведено: «Моё. Не трогать».
Я развязала узел. Не из любопытства — скорее, от злости.
Внутри лежали не фамильные драгоценности. И не письма французских гувернанток. Там были открытки с 8 Марта, какие-то квитанции об оплате комнаты и тонкий, дешевый фотоальбом в бархатной обложке. Бархат давно облысел от времени.
Я открыла первую страницу и села прямо на пыльный пол.
С черно-белого снимка на меня смотрела молодая девушка. Крепкая, скуластая, с тяжелым взглядом исподлобья. Она стояла на сером фоне деревянного барака, опираясь на лопату. На ней была ватная фуфайка, подпоясанная верёвкой, и огромные, не по размеру, резиновые сапоги.
Подпись на обороте, сделанная тем же размашистым почерком:
«Общежитие №5. Лимит, 1978 год. Зинка фотографировала».
Я перелистнула.
Вот та же девушка — будущая Изольда Павловна, сидит за накрытым газетой столом. На столе бутылка кефира, полбатона и банка кильки. Никакого хрусталя. Никаких салфеток.
Вот она в цеху, в косынке. Смеется, показывая в камеру испачканные мазутом ладони.
Я достала телефон и навела камеру на снимок с фуфайкой. Пальцы плохо слушались от холода.
Так, «гимназистки»? «Пятое поколение»? «Врожденная порода»?
И, вся эта история про дворянство, которой меня тыкали в нос три года, — просто красивая сказка? Изольда Павловна, упрекавшая меня за то, что я приехала из Твери, сама сорок лет назад месила грязь у барака в таких же резиновых сапогах?
Я сунула альбом в сумку. Холод отступил. Меня грела одна мысль: я везу домой не мусор. Я везу правду.
Ужин
Дома я молчала два дня. Готовила ужины, гладила рубашки Олегу. Фотоальбом лежал у меня в шкафу, под стопкой полотенец.
Изольда Павловна была в ударе. К нам должна была прийти её старая подруга, какая-то заслуженная деятельница искусств. Свекровь готовилась, как к приему в посольстве.
— Анечка, достань тот сервиз, с голубой каймой, — командовала она, стоя перед зеркалом и поправляя прическу.
— И, ради бога, постарайся сегодня не ляпнуть ничего глупого. Элеонора Викторовна — женщина утонченная. Она не поймет твоих рассказов про цены на картошку.
— Хорошо, Изольда Павловна, — ответила я.
Вечер начался чинно. Гостья, сухая дама с ниткой жемчуга, вежливо кивала, пока свекровь разливалась соловьем.
— Ах, Элеонора, сейчас совсем другая молодежь, — вздыхала Изольда, бросая короткие взгляды в мою сторону.
— Нет того стержня, понимаешь? Того воспитания. Мы-то с тобой помним, что есть настоящая интеллигенция. Моя бабушка всегда говорила: «Изольда, держи спину, даже если мир рушится. Породу не скроешь».
Олег привычно жевал салат, стараясь стать невидимым.
А я чувствовала, как внутри закипает. Не злость даже, а брезгливость. Сколько можно врать? И ладно бы чужим — своим!
— Да, дорогая, — поддакивала гостья.
— Происхождение накладывает отпечаток. Сразу видно, кто из хорошей семьи, а кто… так, прибился.
Изольда Павловна сыто улыбнулась и потянулась за кофейником.
— Вот именно. Генетика — вещь упрямая. Я, скажем, с детства не выносила грубости, грязи. Это на уровне инстинктов. Мы, коренные москвичи, чувствуем город иначе.
Я медленно отодвинула чашку. В кармане джинсов лежал телефон. В галерее первым кадром — стояло то самое фото. Фуфайка. Барак. 1978 год.
— Изольда Павловна.
Свекровь замерла с кофейником в руке. Повисла тишина. Олег поднял голову, часто моргая.
— Что хочешь, Анечка? — ледяным тоном спросила она.
— Ты хочешь добавить что-то о воспитании?
— Нет.
Я достала телефон и положила его на стол экраном вниз.
— Я хотела спросить про бабушку. Ту, которая про спину говорила. Она, кажется, в Париже жила до революции?
— Разумеется, — Изольда напряглась.
— К чему эти вопросы сейчас?
— Просто я на даче нашла кое-что. В коробке, которую вы забыли выбросить.
Изольда поставила кофейник на стол. Стук керамики о дерево вышел резким.
— Мало ли какой хлам там валяется. Убери телефон со стола, это неприлично.
— Это не хлам, — я перевернула телефон. Экран загорелся.
— Это память. О том, как закалялась ваша «порода».
Элеонора Викторовна наклонилась к столу, щурясь. Ей словно нужно было разглядеть мелкий шрифт в важном контракте. Затем полезла в сумочку, достала очки в роговой оправе и водрузила их на нос.
Секунды растянулись. Слышно было только, как тикают часы в коридоре — те самые, старинные, с боем, которыми свекровь так гордилась.
— Изольда? — тихо спросила гостья.
В её голосе не было осуждения. Только искреннее, детское удивление.
— Это же… семьдесят восьмой? Общежитие в Текстильщиках?
Изольда Павловна не шелохнулась. Она сидела с неестественно прямой спиной, но лицо её вдруг оплыло. Словно восковая маска попала под горячую струю. Тот лоск, который она наводила годами, стирая из памяти цементную пыль и запах дешевых столовых, исчез.
Перед нами сидела уставшая пожилая женщина, пойманная за руку.
— Ты же говорила… — начал Олег, переводя растерянный взгляд с матери на телефон.
— Мам, ты же говорила, что дед был дипломатом. Что вы жили на Кутузовском.
Свекровь молчала. Её пальцы вцепились в край льняной скатерти так, что костяшки побелели.
— Мы все тогда выживали как могли, — вдруг просто сказала Элеонора Викторовна, снимая очки.
— Я вот на овощебазе гнилую капусту перебирала, пока в консерваторию не поступила. Время такое было. Но зачем же…
Она запнулась. Не знала, как закончить фразу, чтобы не ударить больнее.
Изольда медленно поднялась. Стул скрипнул, нарушая звенящую тишину. Она не посмотрела ни на меня, ни на сына, ни на подругу.
— У меня мигрень, — глухо произнесла она.
— Прошу прощения.
И вышла из комнаты. Даже не взяла свою любимую чашку с недопитым кофе. Дверь в спальню закрылась без стука, но этот тихий щелчок прозвучал громче любого крика.
Ужин был скомкан. Элеонора Викторовна быстро засобиралась, бормоча что-то про такси и поздний час. Олег пошел её провожать.
Я осталась убирать со стола.
Смотрела на недоеденный салат, на хрусталь, на салфетки, сложенные лебедями. Победа не принесла радости. Внутри было пусто. Как будто я пнула карточный домик, и теперь сидела среди разбросанных карт, не понимая, что с ними делать.
Утро без масок
Новый день начался не с привычного запаха свежего кофе и нравоучений. В квартире пахло успокоительным.
Я нашла Изольду Павловну на кухне. Она сидела у окна в старом махровом халате. Без макияжа, без прически. Маленькая, сгорбленная старушка, совсем не похожая на вчерашнюю «дворянку».
На столе перед ней стояла кружка с простым чаем. Пакетик сиротливо плавал в кипятке — никакого заварочного чайника, никаких церемоний.
Увидев меня, она не вздрогнула. Не поджала губы. Просто посмотрела в окно, где серый ноябрьский дождь смывал остатки осенних красок.
Я молча подошла к плите. Включила газ под туркой.
— Ты довольна? — спросила она.
Голос был сухим, ломким.
— Показала всем, кто я такая? Лимита. Деревенщина. Ты это хотела услышать?
Я повернулась к ней.
— Мне всё равно, откуда вы приехали, Изольда Павловна. Правда. Мои родители тоже не графы. Отец на заводе всю жизнь, мама — медсестра. Я просто устала быть для вас вторым сортом. Устала слушать про «породу», которой не существует.
Свекровь горько усмехнулась.
— Порода… Знаешь, Аня, когда я приехала в Москву, у меня были только эти резиновые сапоги. И дикое желание больше никогда их не надевать. Я грызла эту жизнь зубами. Я училась по ночам, работала, стирала руки. Чтобы мой сын никогда не увидел барака. Чтобы он вырос с уверенностью, что он особенный.
Она перевела дыхание.
— Я придумала нам жизнь. Красивую, чистую. А ты… ты взяла и вывернула всё наизнанку.
— Я не выворачивала, — я поставила перед ней сахарницу.
— Я просто напомнила, что стыдиться нечего. Та девочка в фуфайке — она сильнее, чем выдуманная генеральская дочка. Она настоящая.
Изольда Павловна посмотрела на меня долгим, изучающим взглядом.
Впервые за три года она смотрела не сквозь меня, не свысока, а прямо в глаза. В этом взгляде не было любви, конечно. Но в нём исчезло презрение.
— Сахар передай, — буркнула она и потянулась к ложке.
Не «будьте любезны», не «Анечка, деточка». Просто — передай.
Она положила два куска рафинада в кружку. Громко размешала, звякая ложкой о стенки — точь-в-точь как я вчера вилкой. Потом отпила, громко прихлебывая.
— Олег просил сегодня пирог испечь, — сказала она буднично, глядя в кружку.
— С грибами. У меня спина болит. Займись. Тесто я поставила.
Я кивнула.
— Хорошо. Только я режу крупно. Как привыкла.
— Режь как хочешь, — махнула она рукой.
— Лишь бы пропеклось.
Я достала нож.
Мы молчали, но это было другое молчание. Не душное, пропитанное горечью и недосказанностью, а спокойное, рабочее. Как перемирие двух солдат, которые поняли одну вещь: окопы у них, в общем-то, общие.
Телефон с фотографией лежал на подоконнике. Я знала, что больше не достану его. Козырь сыграл, и теперь карта ушла в отбой. Но я также знала, что больше никто в этом доме не упрекнет меня неправильно взятой вилкой.
Потому что мы обе поняли главное. Если снять хрусталь и бархат, под ними у всех — просто люди. И у каждого где-то на антресолях пылятся свои резиновые сапоги.
