— Ксения? Это ты? — голос Артура донесся из глубины квартиры, глухой и недовольный, словно она своим приходом оторвала его от решения судеб человечества, а не от очередного раунда в видеоигре.
Ксения замерла в прихожей, прижимая к груди объемный бумажный пакет с логотипом обувного магазина. Сердце предательски застучало где-то в горле. Ей было тридцать два года, она работала ведущим специалистом в крупной логистической компании, но каждый раз, переступая порог собственной квартиры, чувствовала себя нашкодившей школьницей, которая принесла домой двойку. Или, как сегодня, потратила деньги на себя.
— Да, я, — отозвалась она, стараясь, чтобы голос звучал бодро и уверенно.
Она торопливо стянула с ног старые, разбухшие от влаги ботинки. Правый носок снова был мокрым насквозь — подошва, треснувшая еще в прошлом феврале, окончательно сдалась под напором ноябрьской слякоти. Ледяная сырость пропитала шерсть, и пальцы ног, казалось, потеряли чувствительность. Ксения посмотрела на грязную лужицу, растекающуюся по линолеуму, и перевела взгляд на новый, хрустящий пакет в своих руках. Там, внутри, лежало тепло. Там лежали шикарные, высокие сапоги из натуральной замши, на густом меху, с удобной колодкой. Она мечтала о них два месяца, ходила вокруг витрины, как голодная кошка вокруг мясной лавки, и сегодня, получив премию, наконец решилась.
Артур появился в коридоре бесшумно, как тень. На нем были растянутые домашние штаны с пузырями на коленях и майка, которая помнила еще прошлую пятилетку. Он опирался плечом о косяк, скрестив руки на груди, и смотрел не на жену, а на пакет в её руках. Его взгляд был цепким, сканирующим, неприятным — так смотрят таможенники на пассажира, который явно нервничает в зеленом коридоре.
— Что в пакете? — спросил он вместо приветствия. Ни «как дела», ни «ты устала», ни «погрей ужин». Только сухой, инквизиторский интерес к материальным ценностям.
— Обувь, — выдохнула Ксения, понимая, что спрятать покупку уже не удастся. — Купила себе сапоги на зиму.
Артур медленно поднял брови. Его лицо приняло то самое выражение мученического терпения, которое Ксения ненавидела больше всего. Это было лицо человека, который вынужден жить с неразумным ребенком, транжирящим семейное достояние.
— Сапоги, значит, — протянул он, отлипая от косяка и делая шаг к ней. — А старые что? Растворились? Испарились? Или просто вышли из моды, и нам теперь западло в них ходить?
— Они текут, Артур, — Ксения указала подбородком на мокрые следы на полу. — Посмотри. Я каждый вечер сушу их на батарее, а утром надеваю влажными. Я не хочу снова лечить почки. Мне нужно здоровье, чтобы работать.
— Работать, — передразнил он с кривой ухмылкой. — Все работают. Мать моя сорок лет на заводе отпахала в одних валенках, и ничего, не развалилась. А тебе, значит, особые условия нужны?
Он протянул руку и требовательно пошевелил пальцами:
— Давай сюда. Показывай, что ты там набрала.
Ксения на секунду прижала пакет к себе крепче, но, увидев, как сузились глаза мужа, сдалась. Сопротивление только затянет процесс. Она достала коробку — плотную, темно-синюю, с золотым тиснением. Даже упаковка кричала о том, что вещь внутри недешевая. Артур выхватил коробку у неё из рук, чуть не выронив крышку.
Он открыл её резко, без всякого уважения к чужой вещи. Внутри, переложенные шуршащей бумагой, лежали они — черные, бархатистые, безупречные. Запах дорогой кожи и новизны наполнил тесный, прокуренный коридор, вступая в диссонанс с запахом несвежего белья и пыли.
— Замша? — Артур брезгливо провел пальцем по голенищу, оставляя светлую полосу на ворсе. — Ты в своем уме, Ксюша? На улице грязь, реагенты, соль. Это обувь для машины, а не для того, чтобы по метро таскаться. Через неделю они превратятся в тряпку.
— Я купила пропитку, — тихо возразила Ксения, чувствуя, как радость от покупки стремительно улетучивается, сменяясь глухим раздражением. — И специальную щетку. Если ухаживать, они прослужат долго. Это качественная вещь, Артур.
Он хмыкнул, доставая один сапог и взвешивая его в руке, словно кирпич. Потом перевернул, посмотрел на подошву, заглянул внутрь, пощупал мех. Эта бесцеремонность, с которой он лапал её мечту, вызывала у Ксении физическое отвращение.
— Ну и? — он поднял на неё тяжелый взгляд. — Ценник где? Сколько ты вывалила за этот пылесборник?
— Это неважно, — Ксения попыталась забрать сапог, но он отвел руку в сторону.
— Это очень важно, дорогая моя, — в его голосе зазвенели металлические нотки. — У нас общий бюджет. Мы, если ты забыла, семья. И крупные покупки мы обсуждаем. Так сколько? Пять тысяч? Семь?
Ксения молчала. Она знала, что любая названная цифра будет для него слишком большой. Для Артура, который последний год перебивался случайными заработками в интернете и считал себя непризнанным гением фриланса, любые траты на жену казались преступлением против человечества.
— Пятнадцать, — произнесла она, глядя в сторону вешалки. — Пятнадцать тысяч девятьсот рублей. Со скидкой.
В коридоре повисла тишина. Тягучая, плотная, предгрозовая. Слышно было только, как на кухне капает вода из крана, который Артур обещал починить еще месяц назад. Лицо мужа начало медленно наливаться кровью, начиная от шеи. Вены на висках вздулись.
— Сколько?! — рявкнул он так, что Ксения невольно вжала голову в плечи. — Пятнадцать кусков?! Ты что, сдурела? Ты совсем берега попутала?!
— Это нормальная цена за зимнюю обувь из натуральных материалов! — Ксения тоже повысила голос, чувствуя, что больше не может молчать. — Сейчас всё подорожало! Я два года ничего себе не покупала! Я хожу в куртке, которой пять лет! Я имею право потратить свою премию на то, чтобы мои ноги были в тепле!
— Твою премию? — Артур швырнул сапог обратно в коробку, да так сильно, что картон треснул по углу. — Ах, это теперь твоя премия? А жрем мы на чьи деньги? А за квартиру платим? Ты эгоистка, Ксения! Конченая, самовлюбленная эгоистка!
Он шагнул к ней вплотную, загоняя её в угол между обувной полкой и дверью. Его дыхание было тяжелым и злобным.
— Ты купила себе сапоги?! А о моей маме ты подумала? У неё старый телевизор сломался! Ты эгоистка! Немедленно верни это барахло в магазин и отдай мне деньги! Мать для меня — святое, а ты в старых походишь!
Ксения опешила. При чем тут его мама? Свекровь жила на другом конце города, получала пенсию и вполне неплохо себя чувствовала.
— При чем тут твоя мама? — спросила она, пытаясь отодвинуться от него.
— При том! — заорал Артур, тыча пальцем ей в грудь. — Я же тебе говорил вчера! Русским языком говорил! У мамы телевизор сломался! Старый, кинескопный, он просто погас! Она сидит там одна, в тишине, в четырех стенах! Для неё телевизор — это единственная связь с миром!
Ксения вспомнила. Да, он что-то бурчал вчера про сломанный ящик, не отрываясь от монитора. Но она была так вымотана после отчета, что пропустила это мимо ушей, кивнув на автомате.
— И что? — Ксения почувствовала, как внутри закипает злость. — У твоей мамы есть второй телевизор на кухне. И радио. Она не в вакууме. А у меня нет второй пары ног!
— Ты не сравнивай! — Артур схватил её за плечи и встряхнул. — Мать — это святое! Она пожилой человек! Ей нужен комфорт! Я пообещал ей, что мы купим новый! Хороший, большой, плазму! Я уже присмотрел модель, она стоит как раз двадцать тысяч! Я рассчитывал на эти деньги! А ты… ты пошла и спустила всё на тряпки!
Он отпустил её с таким видом, будто прикосновение к ней его замарало, и снова схватил коробку с сапогами.
— Пятнадцать тысяч… — простонал он, глядя на ценник, приклеенный к боку коробки. — Почти вся сумма. Из-за твоей прихоти моя мать должна слепнуть, глядя в кухонный обрубок? Ты хоть понимаешь, какая ты мразь после этого?
— Я не мразь, я просто хочу не болеть! — крикнула Ксения, пытаясь выхватить коробку обратно. — Верни обувь! Это мои вещи!
Но Артур ловко увернулся, пряча коробку за спину. В его глазах загорелся нездоровый, фанатичный огонек.
— Твои вещи? — переспросил он тихо и угрожающе. — Нет у тебя тут своих вещей. Пока ты живешь со мной, пока ты жрешь мои нервы — всё здесь общее. И решения принимаю я.
Он резко развернулся и направился в комнату, унося сапоги с собой, словно военный трофей. Ксения, все еще стоя в одном мокром носке на холодном полу, почувствовала, как страх сменяется отчаянием. Это был не просто скандал. Это было начало чего-то страшного, чего она избегала все эти годы, закрывая глаза на его жадность и лень. Но сегодня она перешла черту. Она посмела поставить себя выше его матери. И Артур этого не простит.
Артур резко остановился посреди узкого коридора, не дойдя до комнаты всего пару шагов. Его спина, обтянутая застиранной футболкой, напряглась, словно он принимал какое-то важное, судьбоносное решение. Он медленно повернулся к жене. В его руках коробка с сапогами выглядела чужеродным предметом — слишком аккуратным, слишком дорогим для этой обшарпанной обстановки с отклеивающимися по углам обоями.
— Значит, ноги в тепле? — переспросил он тихо, и от этой тишины у Ксении по спине пробежал холодок, куда более неприятный, чем сквозняк из подъезда. — Тебе, значит, холодно? А матери моей каково? Ты хоть на секунду представила, каково сидеть старому человеку в пустой квартире, когда единственный ящик, который бормочет человеческим голосом, сдох?
Он смотрел на коробку с такой ненавистью, будто в ней лежала отрубленная голова, а не обувь.
— Артур, не начинай, — устало попросила Ксения, всё ещё прижимаясь спиной к входной двери. Она боялась пошевелиться, боясь спровоцировать взрыв. — Мы купим телевизор. Со следующей зарплаты. Или возьмём в рассрочку. Но сапоги нужны были сейчас. Я не могу ходить босиком.
— В рассрочку? — лицо Артура исказилось гримасой отвращения. — В долги лезть? Кормить банк процентами? Из-за того, что ты не можешь умерить свои аппетиты? Нет уж.
Он поднял коробку высоко над головой. Ксения ахнула, дернувшись вперед, но не успела. Артур с силой перевернул картонную упаковку. Тяжелые зимние сапоги с глухим, влажным стуком выпали наружу и плюхнулись прямо на придверный коврик — грязный, мокрый, пропитанный уличной слякотью и реагентами, которые Ксения только что принесла на своих старых ботинках.
— Что ты делаешь?! — вскрикнула она, бросаясь к своей обновке. — Ты с ума сошел?! Это же замша!
Она попыталась схватить сапог, но Артур оказался быстрее. Он с неожиданной для его грузной фигуры прытью выставил ногу вперед и с силой наступил прямо на голенище левого сапога. Его домашний тапок, стоптанный и несвежий, впечатал нежную, бархатистую кожу в грязную жижу коврика.
— Не трогай! — рявкнул он, отпихивая Ксению бедром к стене. — Не смей прикасаться!
Он начал топтать сапоги. Методично, со злостью, втирая их в грязь, наступая на носки, на пятки, сминая жесткие задники. Раздался хруст — возможно, сломался супинатор, или просто скрипнула кожа, но для Ксении этот звук был как ножом по сердцу.
— Вот тебе твоя замша! — орал Артур, притопывая, словно исполнял какой-то дикий, безумный танец на костях её надежды. — Вот тебе твоя «Рандеву»! Нравится? Красиво? Модно?
— Прекрати! — Ксения вцепилась ему в руку, пытаясь оттащить, но он отшвырнул её с такой силой, что она ударилась локтем о вешалку. Пальто качнулись, осыпав их пылью. — Ты портишь вещь! Они денег стоят!
— Денег?! — Артур остановился, тяжело дыша. Его лицо пошло красными пятнами, глаза безумно блестели. Он стоял обеими ногами на её новых сапогах, вдавливая их в грязную лужу. — Ты смеешь говорить о деньгах? Эти сапоги — это не обувь, дура! Это телевизор моей матери! Ты понимаешь это своей куриной башкой?
Он ткнул пальцем вниз, на изуродованную обувь, которая уже начала темнеть от влаги и грязи.
— Вот здесь, под моими ногами, лежит плазма! Сорок три дюйма! Смарт-ТВ, вай-фай, ютуб! Мама могла бы сейчас смотреть любимые сериалы, могла бы новости слушать, рецепты записывать! А вместо этого что? Она смотрит в черный квадрат Малевича, потому что её невестке, видите ли, захотелось пофорсить перед коллегами!
— Ты больной… — прошептала Ксения, глядя на то, во что превратилась её мечта. Черная замша была вся в серых разводах, ворс примялся, форма потерялась. Они выглядели как тряпки, которые валялись на помойке неделю. — Ты просто больной садист.
— Я садист? — Артур расхохотался, и этот смех был страшнее крика. — Я восстанавливаю справедливость! Ты украла у семьи бюджет! Ты крыса, Ксюша! Ты тайком пошла и потратила всё, что мы откладывали! Я экономил на сигаретах, я пешком ходил, чтобы скопить, а ты…
Он снова с силой ударил пяткой по носку сапога, оставляя глубокую вмятину.
— Ты эгоистка! — выплюнул он это слово ей в лицо. — Тебе плевать на всех, кроме себя. «Ой, у меня ножки промокли, ой, у меня цистит». Да кому нужны твои проблемы? Мать — это святое! Мать жизнь положила, чтобы меня вырастить! А ты даже года не можешь потерпеть, в старых походить! Подумаешь, вода попадает! Пакеты на ноги надень и иди!
Ксения сползла по стене на корточки, протягивая руку к испорченной обуви. Слезы застилали глаза, но она не плакала навзрыд, это были злые, горячие слезы бессилия.
— Уходи с них… — прошипела она. — Уйди с моих сапог, тварь.
— Что ты сказала? — Артур наклонился к ней, нависая, как скала. — Повтори.
— Уйди! — заорала она, впервые за вечер срываясь на визг. — Убери свои грязные лапы!
Артур медленно, с издевательской ухмылкой, сошел с сапог. На черной замше отчетливо отпечатался рифленый след подошвы его тапка, забитый песком и уличной грязью. Сапоги выглядели жалко, словно их переехал грузовик.
— Забирай, — бросил он небрежно, вытирая ногу о чистый край коврика. — Носи на здоровье. Только не думай, что это конец.
Ксения дрожащими руками подхватила один сапог. Он был тяжелым от влаги, холодным и скользким. Грязь въелась глубоко в ворс. Она попыталась стряхнуть песок, но только размазала его сильнее. Внутри всё оборвалось. Пятнадцать тысяч. Её премия. Её комфорт. Всё это сейчас лежало в грязи, растоптанное человеком, который клялся её защищать.
— Ты заплатишь за это, — сказала она тихо, не поднимая головы.
— Я заплачу? — Артур фыркнул. — Нет, дорогая. Это ты заплатишь. Ты думаешь, я позволю тебе оставить это барахло? После того, как ты лишила маму подарка? Хрен тебе.
Он пнул пустую коробку, и та отлетела в угол, ударившись о дверь ванной.
— Вставай! — скомандовал он. — Хватит нюни распускать. Бери это дерьмо, вытирай тряпкой и клади обратно в коробку. Мы сейчас же идем в магазин.
— Что? — Ксения подняла на него заплаканные глаза. — В какой магазин? Ты их испортил! Их не примут!
— Примут, никуда не денутся! — уверенно заявил Артур. — Скажем, что брак. Или что ты дома померила, а они развалились. Ты чек сохранила?
Ксения инстинктивно прижала к себе сумку, которая всё это время висела у неё на плече.
— Я никуда не пойду, — твердо сказала она. — И чек тебе не дам. Это мои сапоги, даже в таком виде. Я буду их чистить, сушить и носить. А ты к ним больше не прикоснешься.
Артур сузил глаза. Его взгляд переместился на её сумку. В его голове, воспаленной жадностью и обидой за «упущенный» телевизор, созрел новый план. Он не собирался отступать. Деньги должны быть возвращены. Любой ценой.
— Ах, не дашь? — вкрадчиво спросил он, делая шаг к ней. — Ты правда думаешь, что можешь мне отказать? Мне? Мужу, которого ты обокрала?
Он резко, как кобра, выбросил руку вперед и схватился за ремешок её сумки.
— Отдай чек, сука! — заорал он, дергая сумку на себя так сильно, что ремень больно впился Ксении в шею. — Немедленно верни это барахло в магазин и отдай мне деньги! Матери нужен телевизор!
— Нет! — Ксения вцепилась в сумку обеими руками, пытаясь удержать её. — Пусти! Ты мне шею сломаешь!
Но Артура уже несло. Ярость, копившаяся месяцами безделья и неудач, нашла выход. Ему нужны были эти пятнадцать тысяч. Они были для него символом власти, символом того, что он — хороший сын, который может купить матери плазму, пусть и за счет жены. И он не собирался позволить какой-то замше встать у него на пути.
— Пусти сумку! — рявкнул Артур, и вены на его шее вздулись толстыми синими канатами.
Он дернул ремень на себя с такой остервенелой силой, что металлическая пряжка с хрустом лопнула. Ксения, не ожидавшая, что карабин сдастся раньше её пальцев, потеряла равновесие. Её отбросило назад, и она больно ударилась плечом о дверной косяк, сползая по стене на грязный, истоптанный линолеум. В глазах на секунду потемнело от резкой боли, но физическое страдание меркло перед тем животным ужасом, который накатывал при виде мужа.
Артур победно зарычал, сжимая в руках её кожаную сумку — её личное пространство, её маленький мир, куда ему вход был воспрещен. Теперь этот мир был в его власти. Он не стал расстегивать молнию, не стал искать аккуратно. Он перевернул сумку вверх дном и начал яростно трясти её, словно выбивал пыль из старого половика.
— Где он?! Где этот чёртов чек?! — орал он, продолжая вытряхивать содержимое прямо на пол, в ту самую грязную жижу, где минуту назад он топтал её мечту.
На пол с грохотом и звоном посыпалась вся жизнь Ксении. Связка ключей звякнула о плитку, тюбик дорогой помады покатился и остановился у плинтуса, рассыпалась мелочь. Тяжелый ежедневник шлепнулся плашмя, раскрывшись на странице с планами на неделю, которые теперь казались насмешкой. Упаковка влажных салфеток, паспорт в обложке, расческа, запутанные наушники — всё летело вниз, в грязь, в лужи растаявшего снега.
Пластиковый футляр с пудрой ударился о каблук испорченного сапога и раскололся. Бежевая пыль облаком взметнулась в воздух и осела на мокром коврике, превращаясь в грязное месиво.
— Ты что творишь… — прошептала Ксения, глядя на этот хаос. — Это же документы… Там паспорт…
Но Артур не слушал. Он присел на корточки и начал рыться в куче её вещей своими широкими, грубыми ладонями, как мародер на свалке. Он отшвыривал в сторону её косметику, топтал носками тапок её пропуск на работу. Его интересовала только одна бумажка.
— Ага! Вот ты где, голубчик! — торжествующе воскликнул он, выуживая из-под пачки бумажных платочков смятый белый квиток.
Он резко выпрямился, разглаживая чек на ладони. Его глаза бегали по строчкам, жадно впитывая цифры.
— Пятнадцать девятьсот… — прошипел он, и лицо его перекосилось от злобы, смешанной с каким-то болезненным удовлетворением. — Пятнадцать кусков, Ксюша! Ты таскаешь в сумке бюджет небольшой африканской страны, пока мы жрём макароны по акции!
Он сунул чек в карман своих треников, словно конфисковал улику на месте преступления, и посмотрел на жену сверху вниз. Ксения сидела среди разбросанных вещей, поджав ноги, в одном мокром носке, и выглядела как погорелец на пепелище собственного дома.
— Вставай, — скомандовал Артур ледяным тоном. — Одевайся.
— Я никуда не пойду, — Ксения подняла на него взгляд. В её глазах уже не было слез, только пустота и отвращение. — Ты испортил обувь. Её не примут. Ты растоптал её, Артур. Посмотри на них.
Она кивнула на несчастные сапоги, валявшиеся рядом с рассыпанной пудрой. Замша была безнадежно испорчена, на ней отпечатался рисунок его подошвы, а мех внутри пропитался уличной грязью.
— Мне плевать! — отрезал он, пнув носком тапка её паспорт, отчего тот отлетел к двери ванной. — Отмоешь. Почистишь. Скажешь, что уронила в лужу, когда выходила из магазина. Придумаешь что-нибудь! У тебя язык подвешен, когда надо врать про премии! Ты вернешь это барахло, заберешь деньги и отдашь их мне. Прямо сейчас.
— Ты бредишь, — тихо сказала она. — Ни один магазин не примет ношеную и испорченную вещь. Это возврат брака, а не умышленного вандализма.
— Ах, вандализма? — Артур шагнул к ней, и Ксения инстинктивно сжалась. — Значит, ты отказываешься? Значит, матери моей телевизор не нужен? Значит, ты хочешь оставить меня в дураках?
Он метнулся к шкафу-купе, стоявшему в прихожей. Дверца с грохотом отъехала в сторону, ударившись об ограничитель. Артур схватил с вешалки её осеннее пальто, потом пуховик, потом начал срывать с полок шарфы и шапки.
— Не хочешь по-хорошему? — орал он, набирая охапку её одежды. — Не хочешь спасать семейный бюджет? Тогда нахрен тебе всё это нужно!
Он развернулся и быстрым шагом направился через коридор в комнату, где был выход на балкон.
— Артур! — Ксения вскочила, не обращая внимания на боль в плече. Она поняла, что он задумал. — Стой! Не смей!
Она бросилась за ним, спотыкаясь о разбросанные вещи, наступая босыми ногами на ключи и монеты. Артур уже распахнул балконную дверь. Холодный ноябрьский ветер ворвался в квартиру, взметнув занавески. С улицы донесся шум проспекта.
Артур стоял у перил открытого балкона, держа над бездной охапку её верхней одежды. Четвертый этаж. Внизу — грязный газон, заставленный машинами, и лужи.
— Считаю до трех! — крикнул он, поворачивая голову к ней. Его лицо на фоне серого неба казалось маской безумца. — Или ты сейчас же надеваешь свои старые говнодавы, берешь коробку и идешь возвращать деньги, или весь твой гардероб летит следом за твоей совестью! Раз!
— Ты не сделаешь этого… — Ксения замерла в дверях комнаты, тяжело дыша. — Это же вещи… Они денег стоят…
— Два! — заорал Артур, опасно перегибаясь через перила и разжимая пальцы на воротнике её любимого пальто. Ткань скользнула вниз, но он успел перехватить её в последний момент. — Ты меня знаешь, Ксюша! Я слов на ветер не бросаю! Мне терять нечего, а тебе завтра на работу идти не в чем будет!
Ксения смотрела на него и понимала: сделает. Он перешел черту. В его воспаленном мозгу сейчас не было логики, была только цель — наказать её и добыть деньги на этот проклятый телевизор, чтобы почувствовать себя значимым. Ему было плевать, что пальто стоит дороже телевизора. Ему нужно было сломать её здесь и сейчас.
— Хорошо! — выкрикнула она, поднимая руки в примирительном жесте. — Хорошо, Артур! Я пойду! Только закрой балкон!
Артур замер. Его грудь ходила ходуном. Он медленно, с неохотой отступил от края, но одежду не выпустил из рук.
— Одевайся, — бросил он, швырнув её вещи на диван, а не повесив обратно в шкаф. — И коробку возьми. И тряпку. Приведешь сапоги в товарный вид, пока мы едем. У тебя полчаса до закрытия торгового центра.
Он прошел мимо неё, грубо задев плечом, и вернулся в коридор. Ксения слышала, как он гремит там, пиная её разбросанную косметику, чтобы расчистить себе путь.
— И не вздумай фокусы выкидывать, — донеслось из коридора. — Я с тобой пойду. Проконтролирую. А то знаю я тебя, спрячешь деньги и скажешь, что не вернули.
Ксения медленно подошла к дивану, взяла свое пальто. Ткань была холодной от уличного воздуха. Она накинула его поверх домашней одежды, даже не застегивая. Внутри было пусто. Совершенно пусто и тихо, как на выжженном поле после бомбежки. Страх ушел, уступив место какому-то механическому, тупому спокойствию.
Она вернулась в прихожую. Артур стоял над коробкой, скрестив руки на груди, как надзиратель. Ксения молча опустилась на колени прямо в грязь. Она собрала рассыпанную косметику, закинула ключи в выпотрошенную сумку. Потом взяла грязный, мокрый сапог. Замша была безнадежно испорчена, но Артур этого в упор не хотел видеть.
— Пакет возьми, — буркнул он, кидая ей тот самый пакет «Rendez-Vous», который теперь был помят и испачкан. — И шевелись. Мать ждет звонка.
Ксения положила грязные сапоги в коробку, закрыла крышку и медленно поднялась. Она посмотрела на чек, торчащий из кармана мужа. Этот клочок бумаги теперь был важнее её чувств, важнее их брака, важнее всего.
— Идем, — сказала она голосом, лишенным интонаций. — Идем делать возврат.
Но в её голове, пока она натягивала свои старые, мокрые ботинки, уже зрел план. План, который не вернет ей сапоги, но и не даст Артуру того, чего он так жаждал. Это был план выжженной земли.
— Ты долго будешь копаться? — голос Артура звучал нетерпеливо и раздраженно. Он уже стоял у входной двери, полностью одетый, застегивая куртку. Его рука периодически хлопала по карману, проверяя наличие чека — этого драгоценного билета в мир нового телевизора для мамы. — Магазин через сорок минут закроется. Если мы не успеем из-за твоей медлительности, я за себя не ручаюсь.
Ксения стояла посреди коридора, глядя на разгром, который устроил её муж. Разбросанная косметика, вывернутая наизнанку сумка, грязные следы на линолеуме и коробка с испорченными сапогами, которую она держала в руках. Внутри у неё было пусто и гулко, словно выгорели все эмоции: страх, обида, надежда. Осталась только ледяная, кристаллическая ясность. Она смотрела на Артура и видела не мужа, с которым прожила пять лет, а чужого, жадного и жестокого человека, для которого она была лишь функцией, ресурсом, банкоматом на ножках.
— Я никуда не пойду, — произнесла она тихо, но в тишине квартиры это прозвучало громче крика.
Артур замер. Он медленно опустил руку с дверной ручки и повернулся к ней всем корпусом. Его лицо исказилось в гримасе, предвещающей бурю.
— Что ты сказала? — переспросил он вкрадчиво, делая шаг к ней. — Ты, кажется, не поняла ситуацию, дорогая. У тебя нет выбора. Либо мы едем и возвращаем деньги, либо ты собираешь свои шмотки с асфальта под балконом. Ты забыла?
— Я ничего не забыла, — Ксения поставила коробку на тумбочку. Движения её были спокойными, даже замедленными. — Но ты забыл кое-что важное, Артур. Ты забыл, что товар ненадлежащего качества возврату не подлежит.
— Мы их отмоем! — рявкнул он, теряя терпение. — Я сказал, поехали! Придумаешь что-нибудь! Наврешь, заплачешь, устроишь истерику продавцам! Ты умеешь строить из себя жертву! Мне нужны эти деньги!
— Деньги, — Ксения усмехнулась, и эта улыбка была страшной. — Тебе всегда нужны были только деньги. Моя зарплата, мои премии, моя экономия. Ты даже сейчас видишь в этой коробке не мою обувь, а купюры.
Она развернулась и пошла на кухню. Артур, сбитый с толку её поведением, рванул за ней.
— Куда пошла?! А ну стоять! — орал он ей в спину. — Ты думаешь, ты спрячешься? Думаешь, я устану орать? Я из тебя душу вытрясу, но телевизор у матери будет!
Ксения вошла в кухню и выдвинула ящик стола. Её рука уверенно легла на тяжелые, массивные кухонные ножницы для разделки птицы. Холодная сталь приятно остудила ладонь.
— Что ты делаешь? — Артур остановился в дверном проеме, увидев блеск металла. В его глазах мелькнуло сомнение. — Положи на место. Ты что, психованная? На меня кидаться вздумала?
Ксения молча прошла мимо него обратно в коридор, неся ножницы как скипетр. Она подошла к коробке, открыла крышку и достала тот самый левый сапог, на котором красовался грязный отпечаток подошвы мужа.
— Ты хотел деньги назад? — спросила она, глядя ему прямо в глаза. — Ты хотел вернуть это барахло?
— Да! — выплюнул Артур. — И я их верну! Положи ножницы, дура!
— Нет, Артур. Ты их не вернешь. Ни копейки.
С резким, хрустящим звуком Ксения вонзила лезвия ножниц в голенище сапога. Замша, плотная и качественная, поддалась с трудом, но ярость придала Ксении сил. Она с силой сжала рукоятки, и лезвия сомкнулись, оставив глубокий разрез на черной коже.
— Ты что творишь?! — Артур взвизгнул фальцетом, бросаясь к ней. — Стой! Не смей! Это же деньги!
Он попытался выхватить у неё сапог, но Ксения резко отшатнулась, выставив ножницы перед собой.
— Не подходи! — крикнула она так, что у Артура заложило уши. — Еще шаг, и я не знаю, что сделаю!
Артур отпрянул, упершись спиной в вешалку. Его лицо побелело, губы тряслись. Он смотрел на то, как его жена, эта всегда покорная и тихая Ксения, методично уничтожает его мечту о телевизоре.
Ксения снова взялась за сапог. Хрясь. Лезвия перерезали молнию. Хрясь. Отлетел кусок голенища с мехом. Она кромсала обувь с остервенением, превращая дорогую вещь в груду лохмотьев. Она уничтожала не просто сапоги — она уничтожала его власть над ней, его контроль, его право решать, в чем ей ходить и как жить.
— Ты больная… — прошептал Артур, сползая по стене. Он смотрел на падающие на пол куски замши, как на куски собственной плоти. — Ты сумасшедшая тварь… Это же пятнадцать тысяч… Это мамин телевизор… Ты только что разрезала мамин телевизор…
Ксения закончила с одним сапогом и швырнула ошметки ему под ноги. Потом достала второй. Артур дернулся было, чтобы спасти хоть что-то, но, наткнувшись на её безумный, пустой взгляд, остался на месте. Он понял: она порежет и его, если он вмешается.
Второй сапог постигла та же участь. Ксения резала подошву, вырывала стельки, кромсала носы. Через минуту на коврике лежала куча мусора, которая стоила целое состояние для их семьи.
— Всё, — сказала она, бросая ножницы в эту кучу. Дыхание её было тяжелым, руки дрожали, но это была дрожь освобождения. — Теперь можешь идти в магазин. Покажи им это. Покажи чек. Попробуй вернуть деньги за этот «конструктор».
Артур смотрел на останки обуви остекленевшим взглядом. Он медленно достал из кармана смятый чек, посмотрел на него, потом на кучу на полу. Осознание катастрофы накрыло его. Денег нет. Сапог нет. Телевизора не будет. Он проиграл. И проиграл не кому-то, а собственной жене, которую считал своей собственностью.
— Убирайся, — прохрипел он, не поднимая головы. — Вон отсюда. Чтобы духу твоего здесь не было. Ты мне не жена. Ты враг. Ты обокрала мою мать, ты уничтожила бюджет. Вали на все четыре стороны.
— С радостью, — Ксения перешагнула через кучу замши и грязи. — Я уйду. Прямо сейчас. В старых ботинках. Но зато без тебя.
Она начала собирать свои вещи с пола, закидывая их в сумку как попало. Артур не мешал. Он сидел на корточках перед испорченной обувью и пытался сложить кусочки замши вместе, словно пазл, бормоча что-то нечленораздельное про клей и ремонт. Это выглядело жалко и жутко.
Ксения надела свои мокрые, холодные ботинки. Ей было всё равно. Холод больше не пугал её. Самый страшный холод оставался в этой квартире, с этим человеком.
— Ключи на тумбочке, — бросила она, открывая входную дверь. — И да, Артур. Передай маме привет. Скажи, что телевизора не будет, потому что её сын слишком любил командовать, но забыл, что у рабов тоже бывает предел терпения.
— Будь ты проклята, — донеслось ей в спину, глухо и злобно. — Сдохнешь под забором одна, никому не нужная эгоистка.
Ксения вышла на лестничную площадку и с силой захлопнула дверь. Грохот металла эхом разнесся по подъезду, ставя жирную точку в их истории. За дверью слышался вой — то ли мужской крик бессильной ярости, то ли звук удара кулаком в стену. Но Ксения уже не слушала. Она спускалась по лестнице в темноту ноябрьского вечера, и каждый шаг давался ей легче предыдущего. У неё не было новых сапог, не было денег, не было мужа и дома. Но впервые за два года она дышала полной грудью…
