— Мам, ну ты же понимаешь, нам сейчас самим туго.
Сын положил три тысячи рублей на край кухонного стола. Купюры были мятые, словно он долго решался — доставать их из кармана или нет.
— У Ирки ипотека, у меня ремонт машины встал. Но мать бросать нельзя, это святое.
Я кивнула. Молча взяла деньги. Убрала их в старый, потертый кошелек с тугой застежкой. Тот самый, который Ира предлагала выбросить еще пять лет назад.
— Спасибо, Костик. За квартиру заплачу, а то пенсия только через неделю.
Дочь, сидевшая слева, тяжело вздохнула. Она помешивала ложечкой пустой чай, и этот звук — звяк, звяк, звяк действовал мне на нервы почище соседской дрели.
— Мам, ну ты бы хоть свет в коридоре выключала. Счетчик же крутит. Мы тебе отрываем от семьи, у меня Вадик без зимних ботинок ходит, донашивает за братом, а у тебя тут иллюминация.
Я снова кивнула. Спорить не хотелось.
Я знала правила этой игры. Они дают мне копейки, чтобы чувствовать себя хорошими детьми. Я принимаю их, чтобы не лишать их этого чувства. Роль «бедной матери» была моим вкладом в их спокойствие.
Если бы они знали, что я только что вернулась со смены, они бы упали в обморок прямо здесь. На моей маленькой кухне, пахнущей дешевым растворимым кофе.
Двойная жизнь «божьего одуванчика»
Мне шестьдесят восемь. Для моих детей я — пенсионерка, которая целыми днями смотрит сериалы и считает рубли до выплаты. Они видят мой застиранный халат, мои штопаные шерстяные носки. Видят этот ужасный чехол-книжку на телефоне, с которого лохмотьями облезает дерматин.
Им невдомек, что каждое утро, пока город еще спит, ровно в 5:45, я выхожу из дома.
Я сажусь на первый троллейбус и еду в центр. В тот самый закрытый жилой комплекс за парком, куда пускают только по пропускам. Там меня знают не как Веру Ивановну, маму вечно ноющих детей. Там я — сотрудник клининговой службы, за которого жильцы держатся руками и ногами.
Я мою мраморные полы. Поливаю цветы в зимних садах, где одно растение стоит как моя пенсия за полгода. Протираю пыль с мебели, к которой страшно прикоснуться.
Платят мне щедро. Очень щедро. Потому что я умею молчать и делать свою работу идеально.
— Бабуль, дай телефон, а?
Внук, десятилетний Никита, оторвался от своей игры в углу.
— Мне там код подтверждения должен прийти. Мама твой номер указала для регистрации на сайте, чтобы ей спам не сыпался.
— Возьми, милый, на подоконнике лежит, — отозвалась я, поворачиваясь к плите.
Роковой промах
В этот момент я допустила промах. Тот самый, глупый и непростительный.
Я забыла закрыть приложение банка. Обычно я проверяю поступления сразу после смены. И сегодня, уставшая после генеральной уборки пентхауса на двенадцатом этаже, просто свернула окно, не нажав «выход».
Никита схватил телефон. Я слышала, как его пальцы быстро застучали по экрану.
А потом на кухне повисла тишина.
Такая плотная и звенящая, что мне стало не по себе. Даже холодильник, кажется, перестал гудеть.
— Мам… Пап… — голос внука дрогнул.
— А это что, глюк?
— Какой еще глюк? — лениво отозвалась Ира.
— Тут у бабушки… Смотрите.
Стул скрипнул. Ира подошла к сыну. Я стояла к ним спиной, помешивая суп, который мне был не нужен. Спиной я чувствовала неладное.
— Не может быть, — прошептала дочь.
— Кость, иди сюда.
— Чего там у вас? Опять мошенники бабушку разводят? — сын подошел, шарканьем тапок нарушая тишину.
Секунда. Вторая. Третья.
— Полтора миллиона? — голос Кости сорвался на фальцет.
— Мам, это что?
Цифры, которые меняют всё
Я медленно выключила конфорку. Вытерла руки о полотенце.
Оборачиваться не хотелось. Я знала, что сейчас увижу. Их лица будут перекошены не радостью за мать, у которой есть подушка безопасности. Нет. Там будет что-то другое.
Я повернулась.
Ира держала мой телефон так, словно это была ядовитая змея. На экране предательски светились цифры: 1 542 300 руб.
— Ира, нажми на историю, — хрипло сказал Костя.
— Откуда деньги? Может, она квартиру продала, а нам не сказала?
Дочь дрожащими пальцами ткнула в экран.
— Нет… Не продажа. Вот, поступления. Каждые две недели. Сорок тысяч. Еще сорок. Премия пятнадцать. Отправитель… УК «Сервис-Групп». Зачисление зарплаты.
Она подняла на меня глаза.
В них больше не было той снисходительной жалости, с которой она полчаса назад учила меня экономить электричество. В них плескалась обида, густо замешанная на ярости.
— Ты работаешь? — тихо спросила она.
А потом её голос взлетел до визга:
— Ты работаешь и молчишь?! Мы тебе по три тысячи скидываемся, сами в долгах, на макаронах сидим, а ты миллионерша?!
— Ира, успокойся, — я попыталась говорить ровно, но голос подвел.
— Это не ваши деньги.
— Не наши?! — взревел Костя.
Он схватил со стола те самые мятые три тысячи, которые дал мне десять минут назад. Швырнул их обратно. Купюры разлетелись по полу.
— Мы тебе последнее отрываем! Я жене сапоги не купил, потому что «маме надо помочь»! А у мамы на счету полтора ляма лежит! Ты издеваешься над нами? Тебе смешно смотреть, как мы корячимся?
— Зачем тебе столько? — Ира шагнула ко мне, сжимая мой телефон так, что побелели костяшки.
— На тот свет с собой заберешь? Или спонсора завела? Ты же знаешь, у нас ипотека! Ты знаешь, что Вадику зубы исправлять надо!
Она задохнулась от возмущения:
— А ты… ты сидишь на мешке с деньгами и прикидываешься нищей пенсионеркой!
Они стояли передо мной — мои дети. Взрослые, сильные. Но сейчас такие жалкие в своей злости. Они считали эти деньги своими. Просто потому, что я их мать.
— Сядьте, — сказала я.
Не попросила — приказала. Тем тоном, которым иногда приходилось осаживать слишком требовательных жильцов в элитном доме.
Они замерли.
Запах хлорки и лимона
— Я сказала, сядьте. Оба.
Ира плюхнулась на табурет, все еще не выпуская мой телефон из рук. Костя остался стоять, прислонившись к дверному косяку. Он скрестил руки на груди, но лицо его пошло розовыми пятнами.
— Вы хотите понять, откуда эти деньги?
Я обвела взглядом свою кухню. Старый гарнитур с отклеивающейся кромкой, выцветшие обои, которые мы клеили еще с отцом.
— Вы думаете, они с неба упали? Или я клад нашла в огороде?
Я подошла к шкафу. Достала из глубины, из-за банок с гречкой, плотный пакет. Вытряхнула его содержимое прямо на стол.
Резиновые перчатки, еще влажные. Аккуратно сложенная форма с логотипом клининговой компании. Флакон с профессиональной химией. Резкий запах хлорки и лимона мгновенно ударил в нос, перебив аромат остывшего кофе.
— Вот, — я кивнула на кучу вещей.
— Это мой «спонсор». И мой «клад».
— Ты… уборщица? — брезгливо сморщилась дочь, отодвигаясь от перчаток.
— Клинер, — поправила я.
— В шесть утра, когда вы видите десятый сон, я уже еду в город. Я мою унитазы, которые стоят как твоя машина, Костя. Я оттираю пятна с паркета, по которому ходят люди, даже не замечающие меня. И мне за это платят.
— Ну и что? — буркнул сын, но уже тише, отводя глаза.
— Заработала, молодец. Но зачем прибедняться? Зачем брать у нас эти гроши, если у тебя миллионы? Это… это подло, мам.
Я горько усмехнулась. Подошла к окну. Там, на улице, начинал накрапывать дождь — серый, осенний, безнадежный.
Цена вашей совести
— Подло? А знаешь, почему я беру ваши три тысячи?
Я повернулась к ним:
— Не потому, что они мне нужны. Господи, да я на такси в неделю больше трачу, когда спина прихватывает! Я беру их, чтобы вы чувствовали себя хорошими детьми.
Они молчали.
— Вы приносите мне эти деньги с таким видом, будто совершаете подвиг. Вы покупаете себе право не звонить мне лишний раз, не приезжать неделями. «Мы же помогаем маме, мы хорошие». Я покупаю ваше спокойствие ценой своего унижения. Я играю роль беспомощной старушки, чтобы вы могли чувствовать себя сильными.
— Мам, не надо драмы, — Ира отвела глаза.
— Мы просто…
— Вы просто привыкли, что родители вам должны, — перебила я.
— Что бабушка обязана сидеть с внуками бесплатно. Что квартира должна достаться вам. А мамина пенсия — это «общие» деньги на затыкание дыр.
Я подошла к дочери и протянула руку за телефоном. Она не хотела отдавать, пальцы вцепились в корпус. Но я мягко, настойчиво разжала её хватку.
— Эти деньги не для меня, — сказала я тихо, глядя прямо ей в глаза.
— И не для тебя, Ира. И не для твоей ипотеки. И уж точно не для твоего ремонта, Костя.
— А для кого тогда? — зло выплюнул сын.
— В фонд защиты котиков сдашь?
— Для внуков, — ответила я. —
Для Никиты и для Ани.
Не наследство, а старт
Они переглянулись, не понимая.
— Это их стартовые деньги. Образование. Настоящее образование, а не те заочные курсы, на которые у вас хватит денег после оплаты всех кредитов. Я не хочу, чтобы они начинали жизнь с долгов, как вы. Я хочу, чтобы у них был выбор.
Я провела пальцем по экрану смартфона, стирая невидимую пыль.
— Я мою полы сейчас, чтобы мои внуки никогда не мыли их от нужды. Это моя работа. Моя жертва, если хотите. А ваши кредиты — это ваши решения. Ваши хотелки. Почему я должна оплачивать вашу неспособность жить по средствам своей спиной?
— Ты… ты чудовище, — прошептала Ира, вставая.
— Родная мать… Родным детям жалеет… Нам же трудно сейчас!
— Трудно — это когда в девяностые я на двух работах пахала, чтобы вас поднять, пока отец пил, — отрезала я.
— А у вас не трудно. У вас — безответственно.
Они ушли быстро. Скомкано.
Костя даже забыл свои ключи на тумбочке, пришлось крикнуть ему вдогонку. Три тысячи так и остались валяться на полу, среди пылинок, которые я пропустила при уборке.
Урок, который стоит дороже денег
Я закрыла за ними дверь. Щелкнул замок. Два оборота.
В квартире стало тихо. Так тихо, как бывает только после большого скандала, когда воздух еще звенит от крика.
Я наклонилась, кряхтя — спина всё-таки ныла привычной тупой болью. И подобрала купюры. Разгладила их на столе. Три тысячи рублей. Цена их совести.
Руки немного ослабли. Я налила себе воды, сделала глоток.
Потом взяла телефон. Приложение банка всё еще было открыто. Цифры светились успокаивающим зеленым светом. Полтора миллиона. Это два года учебы в хорошем вузе. Или первый взнос за студию для Никиты.
Я сунула телефон в карман старого халата. Туда, где шов давно разошелся, и палец проваливался в мягкую дырку подкладки.
Завтра снова вставать в пять сорок. У меня заказ в третьем корпусе. Там молодая девушка-блогер съезжает, нужно отмыть квартиру до блеска.
Я подошла к зеркалу в прихожей. Из него на меня смотрела уставшая женщина с седыми корнями и сеткой морщин вокруг рта. «Бедная пенсионерка», — подумала бы любая прохожая.
Я подмигнула своему отражению.
Пусть думают. Главное, я знаю правду. И мои внуки когда-нибудь узнают. А дети… Может быть, когда они перестанут считать чужие деньги, они научатся зарабатывать свои.
А пока пусть живут со своей обидой. Это тоже полезный урок. Бесплатный.
