— Мама, ты просто эгоистка! — заявил мне Витя.
Я тогда подумала: «Вот оно, значит, как получается. Мой собственный сын сейчас смотрит на меня глазами своей новой жены. Он не просто говорит ее словами, он думает ее мыслями. Сын, которого я кормила молоком до полутора лет, потому что он не признавал никакие смеси».
— Эгоистка? Значит, я эгоистка? — вздохнула я и горько усмехнулась.
Мне вдруг вспомнилось, как Витька в детстве таскал зеленые яблоки из соседского сада. Потом лежал с несварением желудка и плакал, а я бегала вокруг него с активированным углем и настоями трав.
Полина сидела на моем диване, где я когда-то читала Витьке «Волшебника Изумрудного города». Где мы с Леней, царствие ему небесное, смотрели новогодние комедии. Полина смотрела на меня, как на старинный, заросший пылью экспонат в музее.
Который, почему-то, возражает против переезда в запасник.
— Виктория Владимировна, — начала она своим тошнотворно приторным голосом, — вы же благоразумная женщина. Ну зачем вам одной три комнаты? Вы посмотрите на ситуацию объективно. Их же нужно убирать. А вы, уж простите меня за прямолинейность, не молодеете.
Я посмотрела на нее. На ее идеально выщипанные брови, на ее вишневые губы. На ее острый маникюр, похожий на когти какой-нибудь мифологической гарпии. Хитрая, корыстная женщина.
— Объективно? — усмехнулась я. — А ты знаешь, что в эту квартиру меня принесли из роддома? Вон там, в большой комнате, стояла моя детская кроватка с шишечками. Которые я отвинчивала и прятала. Потому что мне казалось, что это волшебные орехи. Здесь на обоях в коридоре остался Витин рисунок. Мы с Леней специально его не заклеивали, когда делали ремонт. Витя нарисовал там ракету, когда ему было четыре года.
— Мама, это не аргумент, — Витя раздраженно схватился за голову.
Он всегда так делал, когда что-то шло не по его.
— А что аргумент? — спросила я. — То, что тебе нужны деньги на первый взнос? А я отказываюсь продавать квартиру? Так иди и работай, Витенька, если деньги нужны. Ты уже не мальчик, которому мама дает на карманные расходы. Ты уже второй раз женился. По-моему, пора уже самому научиться себя обеспечивать. Себя и свою новую жену. Я в твои годы уже давно пахала на двух работах.
Витя с Полиной переглянулись, как заговорщики. Полина пренебрежительно поморщилась.
— Мама, не начинай. Ты не понимаешь. Ты мыслишь старыми категориями. Сейчас не те времена! — Витя заговорил со мной, ласково растягивая слова, как с умственно отсталой и упрямой старухой. — Сейчас они совсем другие. Квартиры с каждым годом дорожают. Мы не можем копить двадцать лет, как вы копили.
— Мы не копили, — сказала я. — Нам эту квартиру дали. Дедушка мой, между прочим, через многое прошел, чтобы ее получить. А ты хочешь, чтобы я ее продала, потому что твоей жене не нравится жить со свекровью?
Витя вскочил с кресла.
— Мама! — выдал он. — Если ты не хочешь нам помочь, мы не будем с тобой общаться. И не обижайся потом. Имей в виду, это твой выбор!
Я смотрела на него и не верила собственным ушам. Я думала, неужели это мой мальчик? Это он бежал ко мне из школы и кричал «мамочка, мамочка» на весь двор. А соседки смеялись. Я была так счастлива тогда. Когда я болела, он варил мне бульон. Бульон, конечно, был мутный, с ошметками накипи. Но его варил мой Витя. Сам. Для меня.
— Ты ставишь мне ультиматум? — переспросила я. — Ну, выбор — значит, выбор. Я учту твои пожелания.
Они ушли.
Три дня я не подходила к телефону. Я не хотела ни с кем разговаривать. Витя мне так ни разу и не позвонил, зато на четвертый позвонила Галя.
Галочка была первой моей невесткой. Я любила ее как дочь. Она родила мне внучку Машеньку. Я научила ее варить борщ по моему рецепту. Она смеялась над моими шутками, а еще сидела со мной в обнимку, когда умер Леня.
И вдруг внезапно Галя позвонила и сказала:
— Виктория Владимировна, я все знаю. Витя звонил, орал, что вы его предали. Можно я приеду? Хочу с вами поговорить.
Конечно, я была рада ее видеть. Она приехала с Машенькой ко мне аж из Калуги. И все лишь ради того, чтобы поговорить.
Машеньке уже двенадцать. Она похожа на меня в молодости, такие же темные кудри, такой же острый подбородок. Такой же взгляд исподлобья, недоверчивый и смешливый одновременно.
— Бабушка!
Машенька бросилась мне на шею, и я подумала, вот оно, настоящее счастье. Искренняя детская радость. Не вымученная, без корысти. Ребенок просто любит без условий и выгод.
Галя смотрела на меня и молчала. Потом спросила:
— Он вам звонил?
— Нет, — покачала головой я.
— И не позвонит, — сказала Галя. — Пока она ему разрешает, он не позвонит. Я его знаю. Я с ним семь лет прожила. Витя очень податливый. А потом появилась эта… Полина. И он пошел за ней, как теленок на привязи. Не знаю, что она с ним сделала. Витя же буквально ей в рот смотрит. Сам никакого решения не принимает. Мне кажется, он даже говорит ее словами.
— Тоже заметила? — усмехнулась я.
Мы пили чай, Машенька разглядывала старые фотографии на стене. Вот дед в форме. А вон бабушка с химической завивкой. Я в школьном фартуке, Витя в смешной шапочке с помпоном.
— Это папа? — спросила Машенька.
— Папа, — сказала я. — Он здесь еще совсем маленький.
Галя молчала, помешивая чай ложечкой. Было тихо, уютно, как-то по-семейному. И я вдруг оттаяла, мне впервые за последние дни снова захотелось улыбаться.
— Виктория Владимировна, — сказала она наконец, — не продавайте квартиру. Никогда. Это же ваша жизнь, ваша крепость.
И тут меня осенило. И все стало так просто, так очевидно. Как будто кто-то включил свет в темной комнате, в которой я столько дней спотыкалась о собственную обиду.
— Галя, — сказала я, — а переезжайте ко мне с Машенькой насовсем. Вы же там в своей Калуге в коммуналке ютитесь.
Галя подняла на меня широко распахнутые, испуганные глаза.
— Как это насовсем? Что вы, Виктория Владимировна, как же работа, школа?
— А так, — ответила я. — Переезжайте и все. Что, в Москве работы меньше, чем в твоей Калуге? Или школы тут хуже? А квартиру я перепишу на вас с Машенькой. С правом проживания для себя, разумеется. Я еще не собираюсь умирать.
Машенька смотрела на нас, ничего не понимая, Галя тихо заплакала.
— Виктория Владимировна, я не могу так…
— Можешь.
Витя позвонил через неделю, когда уже все было подписано у нотариуса. Он орал так, что я держала трубку в вытянутой руке. И даже так было слышно каждое слово. «Предательница» было самым мягким из всего его монолога. Самое обидное, что он действительно так думал.
Не сам, нет. Эту мысль ему внушила, буквально вложила в голову женушка.
— Витя, — сказала я, когда он наконец умолк. — Ты велел мне сделать выбор. Я его сделала. А ты сделал свой. Ты сам.
Витя схватился за сердце. Больше Витя к нам так ни разу и не пришел. Думаю, Полина не разрешает видеться с дочерью и первой женой. Может, боится, что он из-за квартиры вернется к Гале. Что ж, каждый судит по себе. (Все события вымышленные, все совпадения случайны)
