— Это что такое? — Стас брезгливо подцепил вилкой длинную, бледную макаронину, словно выудил из тарелки дождевого червя. Он поднял её на уровень глаз, демонстративно рассматривая, а затем с шумом уронил обратно в кетчупную лужу. — Я спрашиваю, что это за клейстер у меня в тарелке?
Ольга стояла у раковины, отмывая сковороду от пригоревшего лука. Вода шумела, но не настолько громко, чтобы заглушить претензии, которые начались ровно в ту секунду, как она поставила ужин на стол. Она медленно выключила кран, вытерла руки о кухонное полотенце и повернулась к мужу. Стас сидел, развалившись на стуле так, будто находился не в «хрущевке» на окраине, а в мишленовском ресторане, где ему подали остывший суп. Его лицо, лоснящееся и недовольное, выражало смесь глубокого оскорбления и брезгливости.
— Это ужин, Стас, — ровно ответила она. — Макароны с сосисками. Ешь, пока горячее.
— Сосиски? — переспросил он, тыкая вилкой в сморщенный кусочек вареного мяса, который при нажатии издал жалобный хлюпающий звук. — Ты называешь эту бумагу с ароматизатором дыма сосисками? Оль, ты меня за кого держишь? За помойного кота?
Он швырнул вилку на стол. Металл звякнул о дешевую столешницу, оставив на клеенке жирную красную точку. Стас отодвинул тарелку от себя кончиками пальцев, всем видом показывая, что прикасаться к этому «шедевру» кулинарии выше его достоинства.
— Ты опять купила продукты по акции?! Я не буду жрать эти дешевые макароны! Я мужчина, мне нужно мясо и деликатесы! Если твоя зарплата не позволяет меня нормально кормить, найди вторую работу!
Ольга смотрела на него, и внутри у неё что-то медленно, но неотвратимо сжималось, как пружина в старом механизме. Последние три месяца Стас «искал себя». Этот поиск заключался в том, что он лежал на диване, играл в танчики и рассуждал о том, что современный рынок труда не ценит настоящих специалистов. В семейный бюджет за это время он не вложил ни копейки, зато исправно требовал дорогой кофе, сигареты определенной марки и, конечно же, «нормальную еду».
— Вторую работу? — переспросила она, чувствуя, как усталость после двенадцатичасовой смены сменяется холодным бешенством. — Я и так работаю за двоих, Стас. Твой вклад в этот ужин — ноль рублей. Эти макароны куплены на деньги, которые я заработала, пока ты спал до обеда.
— Не смей меня попрекать! — рявкнул Стас, ударив ладонью по столу. Солонка подпрыгнула и упала на бок. — Я нахожусь в творческом поиске! Я веду переговоры! То, что сейчас нет кэша, не значит, что я должен давиться комбикормом! Ты жена, твоя обязанность — обеспечить тыл. А какой это тыл? Это позор! Мужик должен есть мясо, чтобы у него силы были, а ты мне подсовываешь тесто с крахмалом!
Он вскочил со стула, нависая над столом. Его лицо покраснело, на лбу выступила испарина. Он искренне верил в свою правоту. В его мире Ольга была обслуживающим персоналом, который начал давать сбои.
— Я не буду это есть! — заорал он, окончательно теряя контроль. — Ты меня слышишь? Я. Не. Буду. Это. Жрать!
Резким движением руки он схватил тарелку. Ольга даже не успела моргнуть, как тарелка описала дугу в воздухе. Стас с силой швырнул её об пол. Звук разбивающейся керамики был коротким и жестким. Осколки брызнули во все стороны, скользя по линолеуму. Макароны, щедро политые кетчупом, жирными червями расползлись по полу, заляпав ножки стола и попав на светлые обои, которые Ольга клеила прошлым летом. Одна из сосисок, подпрыгнув, отлетела к холодильнику и прилипла к нижней дверце, оставив масляный след.
В кухне повис тяжелый запах дешевых специй и томатной пасты, смешанный с агрессией.
Стас тяжело дышал, глядя на дело рук своих с каким-то извращенным удовлетворением. Он словно поставил точку, доказал свою значимость через разрушение.
— Вот так! — выдохнул он, уперев руки в бока. — Может, теперь до тебя дойдет, что я не намерен терпеть такое отношение. Убери это дерьмо и приготовь что-нибудь нормальное. В морозилке была курица. Запеки её. И чтобы через час было готово.
Он перешагнул через кучу еды на полу, едва не наступив в кетчуп носком, и направился к выходу из кухни, даже не взглянув на жену. Для него инцидент был исчерпан: он высказал недовольство, дал указания и теперь удалялся в свои покои ждать результата.
Ольга осталась стоять неподвижно. Она смотрела на безобразное пятно на полу. Красный соус на бежевом линолеуме напоминал место преступления. В голове не было ни мыслей о разводе, ни жалости к себе, ни желания плакать. Там была пустота, в которой, как на чистом листе, вдруг проступил четкий, ледяной план.
Она перевела взгляд на дверной проем, где только что скрылась спина мужа в растянутой футболке. «Мясо и деликатесы», — пронеслось у неё в голове. «Презентабельный вид». Она вспомнила, как месяц назад, отказав себе в покупке зимних сапог, купила ему дорогой брендовый пиджак, потому что у него намечалось «важное собеседование», на которое он в итоге проспал. Она вспомнила его рубашки из итальянского хлопка, которые гладила по утрам, пока он пил кофе и листал ленту новостей.
Ольга медленно выдохнула. Она аккуратно переступила через осколки, стараясь не запачкать тапочки, и вышла в коридор. Её путь лежал не к морозилке за курицей, как приказал господин. Она шла в спальню.
В спальне было тихо и душно. Окна были плотно закрыты, и в воздухе висел стойкий, приторный запах его туалетной воды — той самой, флакон которой стоил как половина продуктовой корзины на месяц. Ольга подошла к шкафу-купе. Зеркальная дверца отъехала в сторону с мягким шелестом, открывая вид на «святая святых» Стаса. Его гардероб.
Здесь царил идеальный порядок, в отличие от остальной квартиры, которую он превращал в хаос своим присутствием. На вешалках, словно солдаты в почетном карауле, висели рубашки. Белоснежные, голубые, в тонкую полоску. Все — из дорогого хлопка, отглаженные ею вручную, потому что Стас не доверял химчисткам. Чуть дальше висел тот самый пиджак. Темно-синий, клубный, с золотыми пуговицами. Он купил его три месяца назад с ее кредитки, заявив, что «встречают по одежке», и без такого пиджака его не возьмут на должность начальника отдела, на которую он якобы претендовал. Должность испарилась, а пиджак остался висеть, напоминая Ольге о дыре в бюджете.
Ольга протянула руку и сняла пиджак с вешалки. Ткань была приятной на ощупь, качественной. Она помнила, как радовалась, когда выбирала его, надеясь, что эта вещь принесет мужу удачу. Какая глупость. Она сгребла вещь в охапку. Следом полетели джинсы — фирменные, плотные, за которые она отдала премию. Потом джемперы из шерсти мериноса. Она действовала методично, без суеты, словно собирала белье в стирку. Только вот стирка эта не предполагала возвращения вещей в строй.
— Оля! Ты там уснула? — донесся из гостиной недовольный голос Стаса. Он уже включил телевизор, и теперь его претензии перекрывались звуками футбольного матча. — Курица сама себя не запечет! Я жду!
Ольга не ответила. Она набрала полную охапку его «статуса» и вышла из спальни. Вещи были тяжелыми, они пахли его телом и его парфюмом, и этот запах сейчас вызывал у неё тошноту. Она прошла мимо кухни, где на полу всё еще растекались макароны, и зашла в ванную комнату.
Щелкнул шпингалет. Ольга свалила кучу одежды прямо в ванну. Белая эмаль скрылась под грудой дорогого текстиля. Пиджак лег рукавом на слив, джинсы свернулись узлом, рубашки распластались сверху, как белые флаги капитуляции. Но капитуляции не будет.
Ольга открыла кран. Вода ударила тугой струей, но она не стала дожидаться, пока ванна наполнится. Она открыла шкафчик под раковиной. Там, в дальнем углу, за стиральными порошками и кондиционерами с ароматом альпийских лугов, стояла она. Литровый бутыль «Белизны». Самой дешевой, едкой, ядерной хлорки, которой обычно дезинфицируют унитазы в общественных туалетах.
Она открутила крышку. Резкий, бьющий в нос химический запах мгновенно заполнил маленькое помещение, вытесняя аромат мужского парфюма. У Ольги защипало в глазах, но она даже не поморщилась.
Она подняла бутылку над ванной и перевернула её. Густая желтоватая жидкость полилась прямо на темно-синюю шерсть пиджака. Ткань мгновенно потемнела, впитывая яд. Ольга водила бутылкой из стороны в сторону, щедро поливая джинсы, джемперы, рубашки. Хлорка шипела, соприкасаясь с водой и тканью, пузырилась, вгрызаясь в волокна.
— Ты что там делаешь? — голос Стаса стал громче, он подошел к двери ванной. — Воду льешь? Ты решила помыться вместо готовки? Оль, ты совсем берега попутала?
— Я замачиваю, — громко и спокойно ответила она, глядя, как расползается темно-синий краситель на пиджаке, превращаясь в грязно-рыжие разводы.
— Что ты замачиваешь? Мои нервы? — хохотнул он за дверью, довольный своей шуткой. — Давай быстрее. У меня живот к спине прилип. И про майонез не забудь, сухая курица — это не еда.
Ольга вылила остатки из первой бутылки и достала вторую. Пятновыводитель, усилитель порошка, гель для чистки труб — всё, что было агрессивного в доме, отправлялось в эту адскую смесь. Ванна наполнялась мутной, пенящейся жижей, цвет которой менялся от серо-бурого до ядовито-розового. Дорогие вещи умирали на глазах. Итальянский хлопок скукоживался, шерсть сваливалась в комки, яркие краски джинсов растворялись, оставляя белесые проплешины.
Запах хлора стал невыносимым. Он просачивался под дверь, полз по коридору, но Стас, видимо, был слишком увлечен ожиданием ужина, чтобы почуять неладное. Или решил, что жена просто устроила генеральную уборку в туалете, чтобы загладить вину.
Ольга взяла швабру и с силой надавила на кучу мокрого тряпья, утапливая его глубже в химический раствор, чтобы пропитался каждый шов, каждая нитка. Пиджак всплыл, напоминая раздувшуюся тушу утопленного зверя. Золотые пуговицы тускло блеснули в свете лампы, но теперь они выглядели не как символ успеха, а как мусор на дне помойной ямы.
Она стояла и смотрела на это бурлящее месиво. Её руки не дрожали. Внутри неё разливалось холодное, злое спокойствие. Она уничтожала не просто одежду. Она растворяла в этой хлорке свои иллюзии, свои надежды на нормальную семью, свои пять лет попыток быть «хорошей женой». Всё это сейчас превращалось в ядовитую кашу.
Прошло минут десять. Химия сделала своё дело. То, что лежало в ванной, больше нельзя было назвать одеждой. Это была груда испорченного текстиля, пятнистая, линялая, воняющая так, что резало глаза.
— Ну сколько можно?! — рявкнул Стас, дернув ручку двери. — Оля! Ты издеваешься? Я сейчас выломаю эту дверь!
— Не надо ломать, — сказала она, выключая воду. — Я уже выхожу.
Ольга отставила пустые бутылки в сторону. Она наклонилась над ванной, стараясь не вдыхать ядовитые пары, и ухватила мокрый, отяжелевший от воды ком. С него текли ручьи мутной, вонючей жижи. Хлорка жгла кожу рук, но Ольга не чувствовала боли. Сейчас ей было всё равно.
Она рывком подняла испорченный гардероб. Тяжесть была приличная, килограммов десять мокрой шерсти и денима. Прижав этот мокрый ком к груди, не заботясь о том, что едкая жижа потекла по её домашней футболке и штанам, она отперла замок.
Дверь распахнулась. На пороге стоял Стас. Он открыл рот, чтобы выдать очередную тираду о том, как долго ему приходится ждать, но слова застряли у него в горле. В нос ему ударил концентрированный запах хлорки, от которого перехватило дыхание.
Стас попятился, инстинктивно прикрывая нос ладонью. Глаза у него заслезились, рот открывался и закрывался, напоминая рыбу, выброшенную на берег. Он смотрел на жену, но видел перед собой незнакомку — с мокрыми пятнами на одежде, с красными от едкой химии руками и абсолютно мертвым, стеклянным взглядом.
— Ты что, туалет драила? — прохрипел он, пытаясь отогнать от себя удушливое облако хлора. — Воняет как в морге! Где ужин, я тебя спрашиваю?
Ольга молча сделала шаг вперед. Тяжелый, пропитанный водой и «Белизной» ком в её руках чавкнул. С рукава пиджака, который свисал до самого пола, сорвалась мутная капля и шлепнулась на носок Стаса. Он опустил глаза. Взгляд сфокусировался на ткани. Темно-синяя шерсть. Золотая пуговица с выгравированным якорем. Знакомая строчка.
До него начало доходить. Медленно, как доходит боль от глубокого пореза, который сначала кажется просто холодком.
— Это… — он запнулся, не веря своим глазам. — Это мой пиджак?
— Твой, — просто согласилась Ольга.
Она размахнулась. Движение было резким, в него она вложила всю ту обиду, что копилась месяцами, каждое «не буду жрать», каждое пренебрежительное фырканье. Мокрая, тяжелая груда одежды полетела прямо в Стаса.
Шлепнуло глухо и влажно. Пиджак, джинсы и рубашки врезались ему в грудь, облепили лицо, стекая по плечам. Холодная, вонючая жижа брызнула во все стороны, заливая обои в коридоре, попадая на зеркало и на пол. Стас взвизгнул, как ошпаренный, и начал судорожно сдирать с себя эти мокрые путы.
— Ты что творишь?! — заорал он, отшвыривая от себя то, что еще утром было его гордостью. — Ты спятила?! Это же «Хьюго Босс»! Это шерсть! Ты знаешь, сколько это стоит?!
Вещи упали на пол бесформенной кучей. Хлорка продолжала свою разрушительную работу: на глазах у изумленного Стаса темно-синий цвет пиджака превращался в грязно-рыжие, ржавые пятна. Голубая рубашка стала почти прозрачной, расползаясь на волокна, джинсы пошли белесыми разводами, словно их облили кислотой.
— Знаю, — ответила Ольга, вытирая мокрые руки о свои домашние штаны. Кожа горела, но этот ожог казался ей приятным. — Это стоит три моих месячных зарплаты. Или полгода нормальной еды, которую ты требовал.
Стас упал на колени перед кучей тряпья. Он хватал испорченные вещи, пытаясь стряхнуть с них едкую слизь, словно это могло помочь. Его руки дрожали. Для него это были не просто вещи. Это была его броня, его маска успешного человека, за которой он прятал свою лень и несостоятельность. Без этого пиджака он был просто безработным нахлебником в растянутых трениках.
— Ты убила их… — прошептал он, глядя на рукав, который потерял форму и цвет. — Ты испортила всё! Рубашки… Джинсы… Сука! Ты хоть понимаешь, что ты наделала? Я в этом на собеседования ходил!
Он поднял на неё глаза, полные не столько ярости, сколько детской, капризной обиды. Лицо его пошло красными пятнами, то ли от гнева, то ли от паров хлорки.
— На какие собеседования, Стас? — холодно спросила Ольга, переступая через лужу на полу. — На те, которые ты просыпал? Или на те, где тебе предлагали «копейки», и ты гордо уходил? Этот пиджак висел в шкафу три месяца. Ты надевал его только перед зеркалом, чтобы любоваться собой.
— Заткнись! — взревел он, вскакивая на ноги. Жижа с одежды попала ему на футболку, и ткань начала менять цвет прямо на нём. — Ты мне за это заплатишь! Ты мне новые купишь! Прямо сейчас! Иди и ищи деньги где хочешь! Кредит бери, почку продавай, мне плевать!
Он двинулся на неё, сжимая кулаки. Вонь стояла невыносимая, от неё першило в горле, но адреналин заглушал физический дискомфорт. Стас хотел ударить, хотел сделать больно, чтобы компенсировать этот ужас потери.
Ольга не отступила ни на шаг. Она смотрела ему прямо в глаза, и в её взгляде было столько ледяного презрения, что Стас невольно затормозил. Он привык видеть там усталость, покорность, страх расстроить его. Но сейчас там была пустота.
— Я уже заплатила, — сказала она, кивнув на кучу на полу. — Это и есть твой ужин, дорогой. Ты же просил деликатесы? Ты орал, что тебе нужно мясо, что макароны для тебя — слишком дешево. Ну вот. Этот пиджак стоит дороже, чем мраморная говядина. Наслаждайся. Жри.
— Ты больная… — выдохнул он, оглядываясь по сторонам, словно ища поддержки у стен. — Тебе лечиться надо. Психопатка. Испортила вещи на сотню тысяч и стоит улыбается.
— Я не улыбаюсь, Стас. Я подвожу итоги. Ты хотел жить на широкую ногу? Пожалуйста. Вот тебе самая дорогая «замочка» в мире. Эксклюзивный маринад от шеф-повара.
Стас снова посмотрел на свои руки. Кожа на пальцах покраснела и начала зудеть — «Белизна» была концентрированной. Он в ужасе бросился в ванную, чтобы смыть химию, но Ольга преградила ему путь.
— Нет, — твердо сказала она.
— Что «нет»? Дай пройти, дура, у меня руки горят!
— Воды нет. Кран перекрыт. Салфетками вытрешься. Или языком, как тот самый помойный кот, с которым ты себя сравнивал.
Стас замер. Ситуация выходила из-под контроля. Он привык, что скандалы заканчиваются её слезами и его победным возлежанием на диване. Но сейчас сценарий был переписан, и его роль в этой пьесе стремительно менялась с главного героя на жертву.
— Оля, прекрати этот цирк, — он попытался сменить тон на угрожающе-снисходительный, хотя голос предательски дрогнул. — Ты перегнула палку. Сильно перегнула. Я сейчас уйду. Я соберу вещи и уйду. И ты приползешь ко мне на коленях, будешь умолять вернуться, но я даже не посмотрю в твою сторону.
— Отличная идея, — кивнула она. — Собирай. Только собирать тебе больше нечего.
Она указала пальцем на грязную, вонючую кучу у его ног.
— Это всё, что у тебя было, Стас. Остальное — старые тряпки, которые ты даже на дачу носить брезговал. Ах да, еще зимняя куртка. Но она в прихожей. И ботинки.
Стас посмотрел на пол. Рыжие разводы на синей шерсти расплывались, как карта его поражения. Он понял, что она не шутит. Весь его гардероб, всё, что делало его «Станиславом Викторовичем», а не просто безработным Стасиком, было уничтожено за десять минут в дешевом пластиковом тазу.
— Ты… ты тварь, — прошипел он, чувствуя, как бессильная злоба душит его. — Ты мне жизнь сломала из-за каких-то макарон. Мелочная, завистливая баба. Ты просто завидовала, что я выгляжу лучше тебя. Что у меня есть вкус, а ты — серая мышь.
— Вкус? — Ольга усмехнулась, и эта усмешка была страшнее крика. — Вкус за чужой счет — это не вкус, это паразитизм. А теперь слушай меня внимательно. Представление окончено. У тебя есть ровно две минуты, чтобы покинуть мою квартиру.
— Твою квартиру? — взвизгнул он. — Мы в браке! Здесь всё общее! Я никуда не пойду! Я вызову ментов, я зафиксирую порчу имущества!
— Фиксируй, — спокойно ответила Ольга. — Только делать ты это будешь с улицы. Потому что дышать одним воздухом с тобой я больше не намерена.
Она развернулась и пошла к входной двери. Стас, скользя босыми ногами по мокрому полу, бросился за ней, пытаясь схватить её за плечо, но поскользнулся на луже хлорки и с грохотом рухнул на колени прямо в эпицентр химического болота. Едкая жижа пропитала его штаны насквозь.
— Вставай, «кормилец», — бросила Ольга, распахивая входную дверь настежь. — Выход там.
Стас, кряхтя и матерясь сквозь зубы, попытался подняться. Его ноги разъезжались на скользком от химии линолеуме, словно у новорожденного теленка. Спортивные штаны, пропитавшиеся раствором, прилипли к коже, и он уже чувствовал неприятное жжение на бедрах и икрах. «Белизна» начинала действовать не только на ткань, но и на его изнеженное тело.
— Ты мне кожу сожгла, дрянь! — заорал он, наконец обретая равновесие и хватаясь за косяк двери ванной комнаты. Его лицо перекосило от злобы и страха. — Я теперь инвалидом останусь из-за твоей истерики!
Ольга даже не посмотрела на него. Она действовала как хорошо отлаженный механизм по утилизации отходов. Обойдя мужа, который пытался стряхнуть с себя ядовитую слизь, она подошла к вешалке в прихожей. Там висела его куртка — дутая, объемная, купленная в прошлом сезоне. Это была последняя сухая вещь, принадлежавшая ему в этом доме.
Ольга сорвала куртку с крючка.
— Не смей! — взвизгнул Стас, понимая её намерение. Он бросился к ней, оставляя на полу мокрые следы, но опоздал.
Ольга с размаху швырнула куртку в открытый проем двери. Темная ткань пролетела через порог и приземлилась на грязный бетон лестничной клетки, прямо на коврик соседей, усыпанный окурками.
— Ботинки, — коротко сказала она, наклоняясь к обувной полке.
— Ты не имеешь права! Куда я пойду?! На улице ноябрь! — Стас вцепился в дверной косяк, блокируя выход своим телом. От него разило хлоркой так, что в подъезде, наверное, уже дохли мухи. — Я никуда не пойду, пока ты мне не компенсируешь ущерб! Я тут прописан… то есть, я твой муж! Я тут живу!
Ольга выпрямилась, держа в руках один его ботинок. Тяжелый зимний ботинок на тракторной подошве. Она посмотрела на Стаса взглядом, в котором смешались брезгливость и абсолютное, ледяное безразличие. В этом взгляде не было ни капли той женщины, которая еще вчера варила ему кофе и слушала его бредни про великое будущее.
— Ты здесь не живешь, Стас. Ты здесь паразитируешь, — четко проговорила она. — А паразитов травят. Сегодня у нас санитарный день.
Она замахнулась ботинком. Стас инстинктивно дернулся, прикрывая голову руками, ожидая удара. Но Ольга швырнула обувь мимо него, в коридор подъезда. Ботинок с глухим стуком ударился о металлические перила и отскочил к мусоропроводу.
— Второй получишь, когда выйдешь, — пообещала она, перехватывая второй ботинок как дубинку.
— Ты больная на всю голову! — прохрипел Стас. Жжение на ногах становилось невыносимым, глаза слезились от испарений. Он понимал, что оставаться в этой газовой камере невозможно, но уходить вот так — униженным, мокрым, без копейки денег — было выше его понимания. — Ты пожалеешь, Оля! Ты приползешь ко мне! Ты сдохнешь тут одна со своими макаронами! Кому ты нужна, старая вешалка?!
— Вон, — тихо, но страшно произнесла она. — Или я вылью на тебя остатки того, что в бутылке. Прямо в лицо.
Она сделала шаг к нему. В её руке угрожающе качнулся тяжелый ботинок. Стас увидел её побелевшие костяшки пальцев и понял: она не шутит. Она действительно это сделает. Грань, отделявшая семейную ссору от уголовщины, была стерта его же собственным поведением.
Он выскочил на лестничную клетку, едва не упав на бетонном полу. Холодный воздух подъезда ударил в лицо, смешиваясь с запахом хлорки, исходящим от его одежды. Он выглядел жалко: мокрые, пятнистые штаны, футболка с рыжими разводами, босые ноги.
Ольга тут же вышвырнула второй ботинок. Он пролетел над головой Стаса и шлепнулся в лужу пролитого кем-то пива.
— Оля! — заорал он, пытаясь натянуть куртку на мокрое тело, чувствуя, как холод пробирает до костей. — Дай хоть телефон! Там все контакты! Там вся моя жизнь!
— Твоя жизнь теперь на помойке, — отрезала она.
Ольга взялась за ручку двери.
— Ты не можешь так поступить! — орал Стас, прыгая на одной ноге, пытаясь обуться, не касаясь грязного пола носком. — Я мужчина! Мне нужно мясо! Мне нужно уважение! Ты обязана…
— Вот твой деликатес. Жри! — крикнула она ему в лицо последнюю фразу и с силой захлопнула дверь.
Грохот металла эхом разнесся по подъезду. Щелкнул замок. Один оборот. Второй. Третий. Затем лязгнула задвижка ночного сторожа.
Стас остался стоять в полумраке лестничной клетки. Вокруг валялись его вещи. Куртка, в которую он наконец просунул руки, не грела — его трясло от холода и химического ожога. Он пнул дверь, но та даже не шелохнулась. Это была качественная, железная дверь, которую они ставили на её премию два года назад.
— Сука! — взвыл он, ударив кулаком по металлу. Боль пронзила руку, но ответа не последовало. — Открой! Я кушать хочу!
За дверью была тишина.
Ольга стояла в прихожей, прислонившись лбом к холодной поверхности двери. Сердце колотилось где-то в горле, руки, обожженные хлоркой, мелко дрожали. Она слушала, как за дверью Стас сыплет проклятиями, как он пинает стены, как обещает сжечь этот дом. Но эти звуки доносились словно из другого мира. Из прошлого.
Она медленно отстранилась от двери. В квартире стоял невыносимый, резкий запах хлора. Он перебил всё: запах его дорогого парфюма, запах пригоревшего масла на кухне, затхлый запах застоявшейся жизни. Глаза щипало, в горле першило.
Ольга посмотрела на свои руки. Красные, воспаленные, сухие. Ей было больно, но эта боль была настоящей, живой. Она прошла на кухню, переступая через пятна на полу. Взяла с подоконника пачку сигарет, которую Стас забыл там утром, вытащила одну, повертела в пальцах и сломала.
Затем она открыла окно настежь. Морозный ноябрьский воздух ворвался в квартиру, сметая удушливые пары химии. Ольга вдохнула полной грудью. Было холодно. Было пусто. На полу валялись макароны, в ванной плавали остатки брендовой жизни, обои в коридоре были безнадежно испорчены.
Впереди был ремонт. Впереди была долгая уборка. Впереди была жизнь, в которой ей больше не нужно было покупать мясо по акции для кого-то, кто считает её прислугой.
Ольга взяла веник и совок. Она начала с кухни. Сгребая холодные, скользкие макароны с пола, она вдруг поймала себя на мысли, что впервые за три года ужинать она будет одна. И на ужин у неё будет чай с бутербродом. И это был самый желанный деликатес в мире.
За дверью наконец стихло. Послышались шаркающие шаги, удаляющиеся вниз по лестнице, и звук хлопнувшей подъездной двери. Паразит пошел искать нового донора. А здесь дезинфекция завершилась успешно…
