Светлана не помнила, когда в последний раз открывала эту дверь. Детская… Так ее называла свекровь Валентина Сергеевна. Детская, хотя детей в ней не было никогда.
Три года… Почти три года прошло с того дня, когда Светлана вернулась из роддома одна. Без свертка в руках, без той счастливой усталости, которую она видела на лицах других женщин в палате. Она вернулась домой опустошенная, потому что ее сыночек не выжил.
Игорь тогда встретил ее молча. Обнял, подержал секунду и отпустил. А потом на сцену выступила свекровь.
— Вам обоим сейчас нужна моя помощь, — сказала она тоном, не терпящим возражений.
Светлана не возражала. У нее просто не было сил возражать. Она вообще тогда была как сомнамбула и смотрела на свою жизнь словно сквозь тусклое стекло. Внутри у нее образовалась черная пустота. И Валентина Сергеевна с готовностью заполнила это пространство собой.
Свекровь оплакивала внука так, будто это была ее личная потеря и ее трагедия. И постепенно это право, право на скорбь, перешло к ней полностью, вместе с игрушками, которые она успела накупить, с детской одеждой и обувью. И с ботиночками.
Эти самые ботиночки Светлана увидела в витрине за месяц до родов. Они были крошечными, синими, с белыми шнурочками. Она тогда долго стояла у магазина, не решаясь войти.
— Покупать ребенку вещи заранее — плохая примета, — учила ее бабушка.
Но Светлана не особо верила в приметы. И ноги сами понесли ее внутрь.
Теперь ботиночки стояли на полке в детской. На самом видном месте. Свекровь поставила их туда в первую же неделю после похорон ребенка.
— Это память, — сказала тогда Валентина Сергеевна.
Светлана не спорила. Она вообще перестала спорить. И что-либо делать — тоже. До беременности Светлана работала фотографом, но сейчас она перестала фотографировать, и камера пылилась в столе. Она перестала видеться с подругами, да и о чем ей было с ними говорить? Она перестала чувствовать себя живой…
Жизнь превратилась в расписание: завтрак, обед, ужин, уборка квартиры, выслушивание жалоб свекрови на здоровье, на погоду, на соседей… И, конечно же, ее сетования по поводу потери внука.
Игорь поддерживал мать. Как, впрочем, и всегда. Подруга Светланы Таня называла его маменькиным сыночком, и женщина раньше сильно сердилась на нее за это.
А теперь вот не сердилась. Теперь она понимала…
— Не расстраивай маму, — повторял Игорь каждый раз, когда Светлана пыталась заговорить о том, что пора бы разобрать детскую и вообще вернуться наконец к жизни.
— Ей сейчас тяжелее всех, — добавлял он, и Светлана замолкала.
Тяжелее всех, значит… Ну да, конечно, свекрови тяжелее, чем ей, матери, носившей этого ребенка, потерявшей его и похоронившей вместе с ним часть себя.
***
Весна в тот год выдалась ранняя. В начале апреля уже вовсю цвели деревья, и солнце настойчиво било в окна. Светлана стояла на кухне, чистила картошку и думала о том, что скоро будет три года… Три года с того самого дня.
Валентина Сергеевна вошла на кухню торжественно. В руках она держала коробку, перевязанную лентой.
— Светланочка, у меня идея.
Светлана насторожилась. Идеи у свекрови всегда были довольно специфическими.
— В мае Стасику исполнилось бы три годика, — сказала свекровь, — и я тут подумала, что надо бы нам отметить это дело. Тихо, по-семейному. Позовем тетю Нину, дядю Володю. Испечем тортик, свечки поставим…
Светлана поняла сказанное далеко не сразу.
— Что, простите, вы сказали? — переспросила она.
— День рождения у Стасика скоро, — терпеливо повторила свекровь, — нельзя же просто взять и забыть. Три годика – это дата. Дети в этом возрасте уже разговаривают, в садик ходят. Надо почтить его память.
Светлана смотрела на нее и не могла найти слов. В голове стучало: торт, свечи, день рождения… День рождения ребенка, который, по сути, не родился.
Ребенка, который никогда не ходил в садик, не разговаривал, не жил.
— Я уже и подарок ему купила, — продолжала Валентина Сергеевна, раскрывая коробку.
Она словно не замечала, как странно и жутко звучат ее слова.
— Вот, гляди, машинка… Он бы сейчас как раз в машинки играл, как Игорек в его возрасте. Поставим в детскую рядом с ботиночками.
Светлана молча сняла фартук. Молча вышла из кухни и прошла мимо «детской» в прихожую. Надела пальто, взяла свою сумочку.
— Ты куда это, а? — крикнула свекровь из кухни. — А картошка?
Светлана не ответила. Впервые за три года она вышла из квартиры просто так, без какой-либо цели. Просто вышла.
На улице пахло весной. Тополиные почки набухли и готовились лопнуть, воробьи орали в кустах, мамы катили коляски по тротуару.
Ноги сами принесли Светлану к дому Тани. Они не виделись почти год, Светлана все отнекивалась, ссылаясь то на дела, то на усталость, то еще на что-нибудь. И Таня, в конце концов, перестала ей звонить.
Но номер квартиры подруги Светлана помнила.
***
Таня стояла на пороге с мокрыми руками и в переднике.
— Светка? — удивленно захлопала она глазами.
— Можно? — спросила Светлана.
Таня пропустила подругу, и они молча обнялись. Таня ни о чем не спросила, просто провела ее на кухню, усадила за стол и поставила на плиту чайник.
— Ты чего-то пропала совсем, — сказала она наконец.
— Ну да, пропала.
— Ты… как, вообще?
Светлана немного помолчала.
— Сейчас я, кажется, нашлась, — тихо улыбнулась она.
Она рассказала все. Про свекровь, про квартиру-мавзолей, про детскую с ботиночками на полке, про планируемый день рождения с тортом и свечами. Таня слушала, не перебивала, только крутила в руках чашку.
— Знаешь, — сказала она, когда Светлана замолчала, — я всегда думала, что ты вернешься. К фотографии, в смысле. Ты так снимала детей… У тебя очередь была на месяцы вперед. Помнишь?
Светлана помнила.
— Камера в столе где-то валяется, — пробормотала она.
— Так достань.
***
Домой Светлана вернулась только к вечеру. Валентина Сергеевна встретила ее в коридоре — руки в боки, губы поджаты.
— Где ты была? Игорь звонил, волновался. Картошка так и лежит.
— Я гуляла.
— Гуляла? — свекровь произнесла это слово так, будто оно было ругательством. — У тебя что, дела кончились? Белье не глажено, ужин не готов… А она гуляет!
Светлана прошла мимо нее в комнату и достала из нижнего стола свою фотокамеру.
— Это что еще такое? — свекровь тут же оказалась рядом.
— Моя камера.
— И зачем она тебе? Ты уже давно не работаешь.
— Буду работать.
Валентина Сергеевна помолчала секунду, а потом удивленно покачала головой.
— Вот как? Работать, значит, будешь? Ну-ну… А кто будет по дому все делать? Кто будет мне помогать? Ты забыла, что я болею?
Светлана не ответила. Она уже настраивала камеру, проверяла объектив, заряд батареи. Пальцы вспоминали движения, которые когда-то были автоматическими.
Женщина уже твердо знала, что действительно вернется в профессию.
***
В тот вечер был скандал. Игорь, вернувшись с работы, выслушал мать и пошел объясняться с женой.
— Мама расстроена, — говорил он, с укором глядя на жену, — она столько для нас делает, а ты ведешь себя… Ну, как минимум неблагодарно.
— Игорь, я хочу вернуться к работе, — сказала Светлана.
— Да какая еще тебе работа? — закатил глаза Игорь. — Да посмотри ты на себя, ты же тень! Тебе лечиться надо, а не работать!
— Мне надо жить.
Он не понял. Но Светлана в принципе и не ждала, что поймет. За три года она изучила мужа достаточно хорошо, чтобы больше ничего от него не ждать.
На следующий день она взяла камеру и вышла в парк, который находился рядом с домом. Ей хотелось просто посидеть, поснимать деревья, птиц, прохожих. Она не планировала снимать детей, просто не была готова. Но дети были повсюду. Они бегали по дорожкам, качались на качелях, катались на роликах и самокатах.
Вихрастый мальчишка лет четырех гонял голубей, размахивая прутиком. Его мама сидела на скамейке рядом, уткнувшись в телефон.
Светлана подняла камеру почти бессознательно… Щелчок затвора — и этот момент был запечатлен навсегда.
Она снимала до темноты. Она устала и замерзла, но ей было хорошо. Будто льдина, замерзшая в груди три года назад, наконец начала таять…
***
Дома ее ждали.
— Или ты прекращаешь эти глупости с фотографиями, или я не знаю, зачем нам этот брак! — воинственно сказал Игорь.
Стоявшая рядом Валентина Сергеевна важно кивнула.
Светлана посмотрела на них, бегло взглянула на дверь в «детскую», оглядела квартиру, которая никогда не была ее домом… И вдруг решилась.
— Хорошо, — спокойно сказала она, — тогда не надо.
— Что не надо? — не понял Игорь.
— Не надо нам больше быть в браке.
Она собрала вещи и отправилась жить к подруге.
***
А через неделю Светлана получила свой первый заказ. Танина знакомая искала фотографа, чтобы поснимать дочку, которой на днях исполнялся годик. Светлана согласилась, хотя сердце колотилось так, что казалось, вот-вот выпрыгнет.
Девочку звали Настя. У нее были круглые щеки и большие карие глаза. Она восторженно визжала при виде мыльных пузырей. Светлана снимала и снимала, почти не замечая, как по щекам у нее текут слезы.
Месяц спустя она сняла комнату. Заказы приходили все чаще, и она с головой погрузилась в работу.
Развод оформили быстро и тихо. Делить им с Игорем было нечего, квартира принадлежала свекрови, машина — мужу, общих накоплений у них не было. Светлана вышла из ЗАГСа и вдохнула полной грудью. А свекровь до сих пор обижается на нее
