— Ты почему отказалась от сверхурочных?! Нам не хватает на новый мотор для моей машины! Ты должна пахать, пока есть возможность, а не ныть, что устала! Иди звони начальнику и проси дополнительные смены, живо! — заорал Борис, даже не повернув головы от телевизора, едва услышав лязг ключа в замке.
Ксения замерла в дверном проеме. Тяжелая металлическая дверь, обитая дешевым дермантином, захлопнулась за её спиной, отсекая гул подъезда, но внутри квартиры было еще шумнее. Работающий на полную громкость телевизор выплевывал очередной боевик, смешиваясь с криком мужа. В нос ударил спертый, тяжелый воздух непроветриваемого помещения — смесь запаха старых носков, разогретого дешевого пластика телевизора и чего-то кислого, кажется, прокисшего супа на плите.
Она медленно опустила на пол пакет с продуктами. Пластиковые ручки, врезавшиеся в ладони всю дорогу от магазина, оставили на красной, огрубевшей коже белые полосы. Ноги гудели так, словно вместо костей внутри был расплавленный свинец. Двенадцать часов на ногах в логистическом центре, таская коробки, сканируя штрих-коды, слушая мат грузчиков и визг погрузчиков. И вот она дома. В месте, которое должно быть крепостью, но давно превратилось в долговую яму.
— Ты оглохла? — Борис наконец соизволил оторвать взгляд от экрана и перевернуться на бок. Диван жалобно скрипнул под его весом. — Я спрашиваю, какого черта ты дома в семь? Лёха сказал, у вас там аврал, платят двойной тариф. А ты приперлась?
Ксения молча расстегивала молнию на сапоге. Замок заело, как всегда на этом левом ботинке, и ей пришлось наклониться, чувствуя, как хрустит поясница. В глазах потемнело от резкого движения, но она привычно проигнорировала головокружение.
— Я устала, Борис, — сказала она тихо, не глядя на него. Голос был сухим, безжизненным, похожим на шорох сухой листвы. — Я не робот. У меня спина отваливается.
— Устала она! — Борис вскочил с дивана. Он был в одних растянутых тренировочных штанах и майке-алкоголичке, открывающей вид на волосатые руки и дряблый живот. Полгода «творческого поиска» и лежания на диване превратили некогда подтянутого мужчину в рыхлое, вечно недовольное существо. — А я не устал? Ты думаешь, искать запчасти, мониторить форумы, договариваться с разборками — это легко? Это интеллектуальный труд! Я строю проект! Это инвестиция!
Он прошагал по комнате, размахивая пультом от телевизора как дубинкой.
— Ты понимаешь, что тот движок уйдет? — продолжал он нагнетать, подходя к ней ближе. — 2JZ-GTE, контрактный, с минимальным пробегом! Продавец держит бронь до завтра. Мне не хватает тридцатки! Твоя смена сегодня и завтра закрыла бы вопрос. А ты что делаешь? Ты саботируешь! Ты просто завидуешь, что у мужика есть цель в жизни!
Ксения наконец стянула сапог и выпрямилась. Она посмотрела на мужа. В его глазах не было ни грамма сочувствия, только раздражение капризного ребенка, которому не купили игрушку. Только игрушки у этого ребенка стоили как её полугодовая зарплата.
— Я не завидую, — ответила она, проходя мимо него в кухню, чтобы налить стакан воды. Горло пересохло так, что было больно глотать. — Я просто хочу есть и спать. А денег нет. Тридцать тысяч — это наша еда на месяц и коммуналка.
Борис пошел за ней, наступая на пятки. Его лицо начало наливаться дурной кровью.
— Опять ты за свое! Жратва, коммуналка… Мещанство! — рявкнул он прямо ей в ухо. — Мы говорим о мечте! О легенде японского автопрома, которую я соберу своими руками! Когда я выеду на ней, все рты разинут. И ты первая будешь гордиться. А сейчас ты должна вложиться! Это командная работа! Я — мозг, ты — ресурс. Так это работает в нормальных семьях!
Ксения открыла кран. Вода ударила в металлическую мойку, забрызгав гору немытой посуды, которую Борис накопил за день. Он не помыл за собой ни тарелки, ни чашки. Даже крошки со стола не смахнул.
— Ресурс исчерпан, — сказала она, глядя, как вода наполняет стакан. — Я больше не могу, Борь. Ищи работу. Хоть охранником, хоть таксистом. Сам покупай свой мотор.
Эти слова подействовали на него как удар током. Борис замер на секунду, переваривая услышанное. Она посмела. Она, которая всегда молча кивала, всегда доставала карту и оплачивала его «хотелки», вдруг открыла рот.
— Работу? — прошипел он, и его голос упал до зловещего шепота. — Ты меня попрекаешь куском хлеба? Я полгода ищу себя, разрабатываю концепцию тюнинг-ателье, а ты меня в таксисты гонишь? Ты меня за быдло держишь?
Ксения сделала глоток, закрыла глаза и повернулась, чтобы выйти из кухни. Ей нужно было лечь. Просто лечь на ровную поверхность и закрыть глаза. Разговоры с ним были бесполезны, как попытка объяснить стене, что ей нужно подвинуться.
Она попыталась пройти мимо него в коридор, но Борис преградил ей путь своим грузным телом.
— Стой, я не договорил! — гаркнул он. — Ты сейчас же звонишь мастеру смены. Говоришь, что ошиблась, что перепутала график, что готова выйти в ночную! Прямо сейчас! Иначе продавец сольет мотор другому!
— Нет, — коротко бросила Ксения и сделала шаг в сторону.
— Что «нет»? — взревел Борис.
— Нет. Я никуда не буду звонить. Отойди.
Она попыталась обогнуть его, но его ярость требовала выхода. Слова кончились, аргументы про «инвестиции» разбились о её каменное лицо. Ему нужно было причинить ей боль, заставить её реагировать, сбить с неё эту маску безразличия.
Борис схватил с кухонного диванчика жесткую, набитую старым поролоном диванную подушку с грубой вышивкой.
— Ах ты тварь равнодушная! — заорал он и со всего размаха швырнул подушку ей в лицо.
Удар был сильным и унизительным. Тяжелый пыльный квадрат ткани хлестнул Ксению по глазам, молния на чехле царапнула скулу. Голова, и без того раскалывающаяся от боли, дернулась назад, ударившись затылком о дверной косяк.
Подушка упала на пол между ними. Ксения не вскрикнула. Она даже рукой не прикрылась. Медленно подняла руку, провела пальцами по щеке, где начала наливаться горячая ссадина. Взгляд её изменился. Усталость никуда не делась, но теперь в ней появилось что-то еще. Что-то холодное и острое, как осколок льда.
— Денег тебе надо? — спросила она тихо, глядя не на мужа, а куда-то сквозь него, в темный коридор, в сторону дальней комнаты.
— Да! Денег! — Борис тяжело дышал, его грудь ходила ходуном. Он чувствовал свое превосходство, видя, что она наконец-то «проснулась». — И не смей поворачиваться ко мне спиной, когда я с тобой разговариваю!
Ксения его уже не слушала. Она перешагнула через валяющуюся подушку и, не снимая верхней одежды, направилась вглубь квартиры. Туда, где за закрытой дверью хранилось то, что Борис любил больше всего на свете.
Ксения шла по узкому, заваленному хламом коридору, не оглядываясь. Скула, куда пришелся удар молнией от подушки, начала пульсировать тупой, горячей болью, но эта боль странным образом прочищала мысли. Словно кто-то внутри головы, кто долго спал и терпел, вдруг проснулся и щелкнул выключателем. Она чувствовала спиной тяжелое, сопящее дыхание Бориса. Он шел за ней, как хищник, почуявший слабость, но в то же время как дрессированная собака, ожидающая лакомства.
— Ну вот, другое дело, — бубнил он ей в затылок, и в его голосе уже слышались торжествующие нотки. Гнев сменился самодовольством. — Я же знал, что у тебя есть заначка. Вечно ты прибедняешься, Ксюх. «Нет денег, нет денег»… А сама, небось, с премий откладывала? Крысила от семьи? Ладно, я не обижаюсь. Главное — результат. Сейчас переведем задаток, и мотор наш.
Он был уверен, что она идет к шкафу в спальне, где под стопкой постельного белья они раньше хранили общие сбережения. Но Ксения прошла мимо спальни. Она остановилась перед дверью в маленькую комнату, которая по техпаспорту числилась детской, но детей у них не было. Борис называл эту комнату «Лабораторией». Ксения называла её про себя «Складом несбывшихся надежд».
Она толкнула дверь. Петли не скрипнули — Борис смазывал их регулярно, в отличие от двери в ванную. В нос ударил резкий, специфический запах: смесь машинного масла, холодной резины, заводской смазки и дорогого мужского парфюма — автомобильного ароматизатора, который висел здесь под люстрой.
Борис протиснулся следом за ней, потирая руки.
— Ты чего сюда пришла? — удивился он, оглядываясь. — Тут я не прятал, я бы помнил. Или ты перепрятала? Слушай, ну ты конспиратор…
Ксения щелкнула выключателем. Яркий, холодный свет энергосберегающей лампы залил небольшое пространство, превращенное в алтарь Бога Скорости. Здесь не было мебели, кроме массивных металлических стеллажей вдоль стен, которые Борис сварил сам, потратив на профиль деньги, отложенные на отпуск.
На полках, как в музее или дорогом автомагазине, лежали они. Детали. То, ради чего Ксения брала подработки, выходила в выходные и носила одни сапоги третий сезон.
Прямо перед ней, на уровне глаз, сиял хромом новенький впускной коллектор. Рядом, в промасленной бумаге, лежала огромная турбина, похожая на металлическую улитку, способную засасывать не воздух, а человеческие жизни. Чуть дальше громоздились коробки с красными надписями на японском — стойки амортизаторов, спортивные пружины, комплект усиленного сцепления. На полу, на специальном поддоне, стояла коробка передач, отмытая до блеска, накрытая чистой тряпочкой.
Борис любил эти железки больше, чем жену. Он мог часами сидеть здесь, протирая их тряпочкой, примеряя, как они встанут на его старую, ржавую «Тойоту», которая уже год гнила во дворе на кирпичах.
— Красота, да? — Борис проследил за её взглядом и расплылся в улыбке, забыв про скандал. Он погладил блестящий бок турбины. — Вот поставим 2JZ, дунем туда полтора бара, и она полетит. Все пацаны на районе заткнутся. Это не машина будет, а ракета. Ну, так где деньги? Доставай, не тяни. Продавец ждет.
Ксения смотрела на стеллажи, но видела не запчасти. Вместо турбины она видела свои невылеченные зубы. Вместо спортивных стоек — зимнюю куртку, которую так и не купила. Вместо хромированного впуска — нормальную еду, фрукты, витамины, которые они не покупали уже год, питаясь макаронами и дешевыми сосисками.
Каждая эта деталь была куплена её потом, её болью в спине, её унижением перед начальством. Борис называл это «инвестицией». Теперь она видела, что это было на самом деле. Это был грабеж. Он грабил её жизнь, чтобы кормить свое эго.
— Ты прав, Боря, — тихо сказала она. Её голос больше не дрожал от усталости. Он стал твердым и звонким, как удар молотка по наковальне. — Ты должен построить свою мечту. Но ты ошибся в расчетах.
— В каких расчетах? — нахмурился он, не понимая, почему она не лезет в карман или не отодвигает коробки в поисках конверта. — Ты о чем?
Ксения не ответила. Она медленно, словно во сне, прошла вглубь комнаты, переступая через коробки с тормозными дисками. Путь вел к единственному окну. На подоконнике тоже лежали «сокровища»: россыпь датчиков в блистерах, дорогие силиконовые патрубки синего цвета, комплект ксеноновых ламп.
Борис напрягся. Его инстинкт собственника наконец-то забил тревогу. Что-то в её движениях было неправильным. Слишком спокойным. Слишком механическим.
— Ксюх, ты чего к окну пошла? Там дует, заклеено же на зиму… Эй, ты меня слышишь?
Ксения подошла к окну. Старая деревянная рама, еще советская, с облупившейся краской. Борис обещал поменять окна три года назад, но вместо этого купил спортивный выхлоп, который так и не поставил.
Она взялась за ручки шпингалетов. Левый поддался сразу, правый заело, присох краской. Ксения дернула его с силой, ломая ноготь, не чувствуя боли. Щелчок прозвучал в тишине комнаты, как выстрел стартового пистолета.
— Ты что делаешь? — голос Бориса дрогнул. Он сделал шаг вперед, но остановился, наткнувшись бедром на угол коробки передач. — Закрой! Холодно же! Заболеешь!
Ксения с силой толкнула рамы от себя. Створки распахнулись, ударившись о наружные откосы.
В комнату ворвался ноябрь. Холодный, сырой, пахнущий мокрым асфальтом и выхлопными газами городской вечер. Ветер мгновенно подхватил легкую инструкцию от какого-то датчика и швырнул её на пол. Шум улицы — гудение машин, далекий вой сирены, чьи-то голоса — заполнил «Лабораторию», разрушая её сакральную тишину.
Ксения вдохнула полной грудью ледяной воздух. Он обжег легкие, но это было приятное чувство. Чувство свободы. Она повернулась к стеллажу, стоящему ближе всего к окну.
— Ты просил найти ресурсы, Борис, — сказала она, глядя на мужа, чье лицо вытянулось в маске недоумения и зарождающегося ужаса. — Я их нашла. Они прямо перед тобой. Только ты забыл главное правило бизнеса: чтобы что-то получить, надо оторвать задницу от дивана.
— Не смей… — прошептал он. Догадка пронзила его мозг, как раскаленная игла. Он увидел, как её рука ложится на тяжелую, блестящую коробку с дорогим японским карбюратором, который он искал по форумам два месяца. — Ксения, не смей! Это стоит тридцать тысяч!
— Уже нет, — ответила она.
Её пальцы сжались на холодном металле. Она не чувствовала его веса. Гнев, копившийся годами, дал ей силы, которых хватило бы, чтобы поднять машину целиком. Она подняла деталь над головой, на секунду задержав её в свете лампы, чтобы он мог попрощаться.
— Стой! — заорал Борис, срываясь с места. — Ты больная! Не трогай!
Но было поздно. Ксения резко развернулась корпусом и с коротким, резким выдохом швырнула карбюратор в черную пасть распахнутого окна.
Секунда тишины показалась вечностью. Время в тесной комнате сжалось в тугую пружину, пока тяжелый кусок металла летел вниз, рассекая ноябрьский воздух. А потом снизу, с уровня асфальта, донесся звук. Это был не глухой шлепок, а страшный, скрежещущий грохот, перешедший в звонкое эхо, которое заметалось между панельными пятиэтажками, словно испуганная птица. Карбюратор встретился с землей, и судя по звуку, земля победила.
Борис взвыл. Это был даже не человеческий крик, а вой раненого зверя, у которого на глазах отгрызли лапу. Он бросился к подоконнику, едва не сбив Ксению с ног, и высунулся по пояс наружу, рискуя вывалиться следом за своей мечтой.
— Ты что наделала?! Ты что наделала, дура?! — орал он в темноту двора, пытаясь разглядеть в пятне света от уличного фонаря останки детали. — Он же коллекционный! Он же денег стоит! Ты понимаешь, что ты сейчас тридцать кусков выкинула?!
Он резко развернулся к ней, лицо его пошло красными пятнами, губы тряслись, а в глазах стояли настоящие слезы. Слезы не по разрушенной семье, не по жене, которую он довел до ручки, а по куску алюминия.
— Ты заплатишь! Ты за всё заплатишь! — брызгал он слюной, надвигаясь на неё с сжатыми кулаками. — Ты сейчас пойдешь туда и будешь собирать всё по винтикам!
Ксения стояла неподвижно. Её грудь тяжело вздымалась, но страха не было. Внутри неё словно прорвало плотину. Звук удара металла об асфальт стал для неё самой сладкой музыкой, которую она слышала за последние годы. Это был звук освобождения. Она посмотрела на искаженное злобой лицо мужа и спокойно, даже буднично, шагнула к следующей полке.
— Заплачу? — переспросила она, беря в руки большую картонную коробку с логотипом известного бренда. Внутри лежали новые японские фары, «хрустальная» оптика, которую Борис заказал месяц назад, заставив её отдать деньги, отложенные на лечение зуба. — Я уже заплатила, Боря. Я за всё это уже заплатила. Своей спиной, своими нервами, своей жизнью. Теперь твоя очередь платить.
Она с треском разодрала картон. Пенопласт посыпался на пол белым снегом. В руках у неё блеснула идеально прозрачная фара, отражая свет люстры.
— Нет! — Борис понял её намерение. Его глаза расширились от ужаса. — Не смей! Это оригинал! Это «Който»! Ксюха, не надо, я тебя прошу!
Он кинулся к ней, пытаясь выхватить фару, его потные руки вцепились в рукав её куртки. Но он не учел одного: Ксения последние три года работала на складе. Она каждый день тягала коробки весом в двадцать килограммов, пока он лежал на диване, отращивая живот и рассуждая о великом. Её мышцы были натянуты как стальные тросы, а в жилах бурлил адреналин.
— Руки убрал! — рявкнула она так, что он на секунду опешил.
Ксения резко дернула плечом, сбрасывая его ладонь, и с силой, вложив в это движение всю накопившуюся ненависть, толкнула его в грудь свободной рукой. Борис, не ожидавший такого отпора от вечно покорной жены, потерял равновесие. Его ноги в стоптанных тапках поехали по скользкому от упавшего глянцевого журнала полу. Он взмахнул руками и с грохотом рухнул спиной прямо на стеллаж с коробками. Железо жалобно звякнуло, сверху на него посыпались какие-то прокладки и болты.
Не теряя ни секунды, Ксения размахнулась и швырнула фару в открытый проем.
СТЕКЛЯННЫЙ ВЗРЫВ.
Звук разбивающегося дорогого пластика и стекла внизу был короче, но пронзительнее. Казалось, что где-то внизу взорвалась огромная лампочка.
— А-а-а! — Борис барахтался в куче хлама, пытаясь встать. — Сука! Ты мне жизнь ломаешь!
Ксения уже не слушала. Она вошла в ритм. Она работала. Как на конвейере, только наоборот. Взять. Распаковать. Выкинуть.
Вторая фара полетела следом за первой. БЗДЫНЬ!
— Это тебе за мои сверхурочные! — крикнула она, хватая коробку с боковыми зеркалами. Они были синие, с антибликом, безумно дорогие. Борис говорил, что они добавляют десять лошадиных сил к внешнему виду.
— Стой! Хватит! Я понял! — Борис наконец-то поднялся, держась за ушибленный бок. Он выглядел жалким, растрепанным, его майка задралась. Он попытался перекрыть ей доступ к окну, раскинув руки. — Всё, успокойся! Ты больная, тебе лечиться надо! Прекрати уничтожать имущество!
— Имущество? — Ксения усмехнулась. Эта улыбка на её уставшем лице выглядела страшно. — Это мусор, Боря. Дорогой мусор. И его место на помойке. Как и твоим обещаниям найти работу.
Она не стала его обходить. Она просто взяла тяжелый тормозной диск, лежавший на краю стола. Чугунный блин весил килограммов пять. Она подняла его обеими руками.
Борис попятился. Он увидел в её глазах такую решимость, что ему стало по-настоящему страшно. Он вдруг понял, что если он не отойдет, этот диск может полететь не в окно.
— Отойди, — тихо сказала она.
Борис отшатнулся к стене, вжимаясь в неё спиной, пропуская её к окну.
— Ты чокнутая… — прошептал он, глядя, как чугунный диск исчезает в темноте ночи.
ГЛУХОЙ УДАР. Земля вздрогнула. Где-то во дворе сработала сигнализация у чьей-то машины, отреагировав на вибрацию почвы. Вой сирены добавил сцене сюрреализма.
— Сцепление… — простонала Ксения, хватая следующую коробку. — Керамическое. Усиленное. Чтобы держало момент, да, Боря? Чтобы ты мог стартовать со светофора и жечь резину, купленную на мои деньги?
Коробка полетела вниз. Она ударилась о козырек подъезда, подскочила и с грохотом скатилась на ступени.
— Хватит! — Борис упал на колени. Он ползал по полу, пытаясь собрать рассыпавшиеся мелкие детали, словно это могло спасти ситуацию. Он хватал какие-то гайки, прижимал к груди резиновые патрубки. — Я пойду работать! Завтра пойду! Клянусь! Только не трогай турбину! Не трогай улитку, она же пятьдесят тысяч стоит!
Ксения остановилась. Она стояла посреди разгромленной комнаты, тяжело дыша. Волосы выбились из хвоста и прилипли к потному лбу. Руки были черными от пыли и смазки. Она посмотрела на мужа, ползающего в ногах. В этом не было ничего трогательного. Это вызывало только брезгливость.
Она медленно подошла к главной полке. Там, на бархатной тряпочке, лежала она. Турбина. Сердце будущего мотора. Блестящая, тяжелая, совершенная в своей инженерной красоте.
— Пятьдесят тысяч? — переспросила Ксения. — Отличная мотивация.
— Нет… — Борис потянул к ней руку. — Ксюша, пожалуйста… Это же мечта…
— Мечты надо оплачивать, — отрезала она.
Ксения взяла турбину. Она была тяжелой, холодной и маслянистой. Ксения подошла к окну, перешагнув через протянутую руку мужа. Она не стала просто кидать её. Она высунулась наружу, размахнулась, как метатель молота, и запустила дорогую деталь как можно дальше, в самую грязь, в лужу раскисшего осеннего газона.
ШЛЕПОК был влажным и тяжелым. Как будто в грязь упало тело.
Ксения вытерла руки о куртку, повернулась к Борису и сказала совершенно спокойным голосом:
— Теперь у тебя есть уникальный шанс. На улице темно, но фонарь горит. Если поторопишься, может быть, успеешь найти всё до того, как местные бомжи сдадут твою мечту на цветмет.
Борис замер, переваривая её слова. В его глазах ужас сменился паникой.
— Ты… ты выкинула всё? — прошептал он.
— Абсолютно, — кивнула Ксения. — И сейчас я выкину последнее, что мешает мне жить в этой квартире.
В комнате повисла звенящая, неестественная тишина, нарушаемая лишь свистом ветра, гуляющего в распахнутом окне. «Лаборатория» была пуста. Металлические стеллажи, еще пять минут назад ломившиеся от хрома и надежд, теперь напоминали скелет обглоданного зверя. Только пыль и масляные пятна на полках напоминали о том, что здесь хранилось состояние.
Борис стоял на коленях, глядя в темноту за окном. Его лицо, перекошенное смесью ярости и панического ужаса, дергалось в нервном тике. Он перевел взгляд на жену. В его глазах больше не было того хозяйского превосходства, с которым он требовал деньги полчаса назад. Там был страх. Страх наркомана, у которого отобрали дозу и выкинули её в канализацию.
— Ты убила мою мечту… — прохрипел он, поднимаясь с колен. Ноги его дрожали, домашние треники пузырились на коленях, создавая образ абсолютной никчемности. — Ты хоть понимаешь, сколько времени я потратил, чтобы найти эту турбину? Это был «Гаррет»! Оригинал!
— Время пошло, Боря, — холодно произнесла Ксения. Она стояла у двери, скрестив руки на груди. Её поза не выражала угрозы, только тотальное, железобетонное безразличие. — На улице минус два. Грязь жидкая. А бомжи у нас в районе шустрые. Я видела, как двое копошились у мусорных баков. Звук падающего железа они точно слышали.
Борис замер. Эта мысль — что грязные руки бездомных сейчас касаются его полированного коллектора, его священной турбины — ударила его сильнее, чем любой физический удар.
— Я тебя уничтожу, — прошипел он, срываясь с места. — Я вернусь, и ты пожалеешь, что на свет родилась. Я соберу вещи, и ты меня больше не увидишь!
Он метнулся в коридор, пытаясь проскочить мимо неё к вешалке в прихожей. Его план был прост: одеться, выбежать, спасти «железо», затащить обратно, а потом устроить Ксении ад. Но он снова не учел, что правила игры изменились.
Ксения не дала ему пройти к шкафу с одеждой. Она перехватила его в узком коридоре.
— Нет, — сказала она жестко. — Никаких сборов. Никаких чемоданов. Ты идешь спасать свое барахло прямо сейчас.
— Ты что, офонарела? — взвизгнул Борис, пытаясь дотянуться до своей куртки, висевшей на крючке. — Там холод! Дай хоть ботинки надеть!
Ксения схватила его за локоть. Её пальцы впились в его рыхлую плоть через ткань майки. Она развернула его лицом к входной двери.
— У тебя нет времени на шнурки, — отчеканила она, толкая его вперед. — Каждая секунда, пока ты тут ноешь, приближает твою турбину к пункту приема цветмета. Ты же сам говорил: ради мечты нужно чем-то жертвовать. Вот и жертвуй комфортом.
Она подталкивала его к выходу, как нашкодившего кота. Борис упирался, его тапочки скользили по линолеуму, оставляя черные черточки. Он пытался ухватиться за косяк, за ручку двери в ванную, но Ксения, движимая адреналином и годами накопленной злости, была сильнее. В ней проснулась первобытная сила женщины, защищающей свою территорию от паразита.
— Ксюха, не дури! — заорал он, понимая, что его реально выставляют. — Ключи! Дай хоть ключи от машины, я в багажник всё сложу!
— Машина открыта, замок сломан уже полгода, ты забыл? — напомнила она ему с злой усмешкой. — Ты же собирался его починить «завтра». Вот «завтра» и настало.
Она дотянулась до замка входной двери и повернула «вертушок». Щелчок механизма прозвучал как приговор. Ксения ударом плеча распахнула тяжелую дверь в подъезд.
С лестничной клетки потянуло холодом, запахом жареной картошки от соседей и застарелым табачным дымом. Лампочка на площадке мигала, создавая стробоскопический эффект, в котором лицо Бориса казалось уродливой маской.
— Выметайся, — сказала она.
— Я в тапочках! Я в майке! — орал Борис, цепляясь руками за дверную коробку. — Ты не имеешь права! Это и моя квартира!
— Твоя квартира там, где твои запчасти, — Ксения уперлась ладонями ему в спину и со всей силы толкнула.
Борис вылетел на лестничную площадку, не удержав равновесия. Он пролетел пару метров, споткнулся о резиновый коврик соседа и едва не проехался лицом по грязному бетону, чудом ухватившись за перила.
Он развернулся, тяжело дыша, его грудь ходила ходуном, лицо пошло красными пятнами от ярости и унижения.
— Ты сдохнешь одна! — заорал он на весь подъезд, так что эхо разнеслось до первого этажа. — Кому ты нужна такая? Рабочая лошадь! Я создавал шедевр! А ты… ты просто завистливая баба! Открой дверь! Дай куртку!
Ксения стояла на пороге. Она не чувствовала ни жалости, ни торжества, ни вины. Только невероятную, свинцовую усталость и пустоту. Словно из квартиры вместе с запчастями выветрился весь ядовитый газ, которым она дышала последние годы.
— Беги, Боря, — сказала она тихо, но он услышал. — Турбина тяжелая. Если она упала в грязь, её уже засасывает. Амортизаторы тоже. Беги.
Она потянула дверь на себя.
— Стой! Сука! — Борис кинулся обратно, но перед его носом захлопнулась металлическая преграда.
Ксения провернула замок на два оборота. Потом защелкнула ночную задвижку. Потом, подумав секунду, накинула цепочку, которой они никогда не пользовались.
За дверью Борис колотил кулаками по металлу, пинал обивку ногами и сыпал проклятиями, перемежая их требованиями выдать ему пуховик. Но Ксения знала, что это ненадолго. Жадность победит. Жадность всегда побеждала в нем всё человеческое.
Она не пошла в спальню плакать. Она вернулась в разоренную «Лабораторию» и подошла к распахнутому окну. Холодный ветер ударил в лицо, высушивая испарину на лбу.
Внизу, в пятне тусклого света дворового фонаря, она увидела фигуру. Борис выбежал из подъезда. Он был в майке и тапочках, скользя на мокром от ноябрьской изморози асфальте. Он не смотрел на окна. Он смотрел в грязь газона.
Ксения наблюдала, как её муж, «творческая личность» и «без пяти минут гений тюнинга», прыгнул прямо в черное месиво размокшей земли. Он ползал там на четвереньках, в темноте, вытаскивая из грязи куски металла, вытирая их своей белой майкой, прижимая к груди грязную турбину, как младенца.
Он что-то кричал, собирая в охапку фары, роняя их, снова поднимая. Он выглядел жалким и смешным. Чужим.
Ксения взяла створки окна и с силой потянула их на себя. Рамы сошлись с глухим стуком. Она повернула шпингалеты, отсекая звуки улицы, вопли мужа и холод.
В квартире стало тихо. Впервые за долгое время здесь было по-настоящему тихо. Ксения прислонилась лбом к холодному стеклу, глядя, как маленькая фигурка внизу копошится в грязи, и почувствовала, как уголки её губ медленно ползут вверх. Завтра будет тяжелый день. Нужно будет сменить замки. Но на новый мотор для чужой машины ей больше копить не придется…
