— Стоматолог сказал, ещё коронку надо менять, так что я задержусь, — сообщила золовка, наливая себе третью порцию моего рассольника.
Половник звякнул о край тарелки так бодро, будто возвещал начало праздника. А у меня внутри всё оборвалось. Я смотрела, как Люба густо мажет сметану — мою, фермерскую, купленную утром на рынке. И отламывает горбушку хлеба.
— Надолго? — голос сел, пришлось откашляться.
— Кто ж их, стоматологов, разберёт, Валюш. Недели две, может, три. Пока слепок, пока примерка… В нашей-то глуши материалов таких нет. А у вас в городе — Европа!
Она улыбнулась во весь рот, демонстрируя временные пломбы, и снова застучала ложкой.
Я молча встала и вышла в коридор.
Там, перегородив проход к ванной, стоял её чемодан. Он стоит тут уже пятьдесят четыре дня. Почти два месяца. Раскладушка в центре гостиной стала моим личным памятником человеческой простоте.
Незваный гость
Началось всё тихо. Муж, Игорь, встретил меня вечером с виноватым видом. Знаете этот взгляд побитой собаки, когда мужчина уже пообещал что-то своей маме или сестре, а теперь не знает, как сказать жене?
— Любаша звонила, — начал он, старательно разглядывая узор на обоях.
— У неё с зубами беда. Говорит, местные врачи только удалять умеют. Просилась к нам ненадолго. Обследуется, пару пломб поставит — и назад.
— Ненадолго? — переспросила я.
— Игорь, у нас двушка. Димка к экзаменам готовится, ему тишина нужна.
— Валь, ну сестра же. Не чужие люди. Мы же не звери.
Мы не звери. Мы и пустили.
Люба приехала с гостинцами: банка соленых огурцов и вафельный торт, который я терпеть не могу из-за приторного вкуса. Первые три дня мы жили в режиме «радушные хозяева». Я пекла пироги, Игорь шутил, Димка вежливо здоровался и уходил в свою комнату.
А потом «неделька» прошла.
— Там канал сложный, — вздыхала Люба за ужином.
— Врач сказал лечить долго. Дорого, конечно, но здоровье важнее.
Кто бы спорил. Вот только режим «гостья» у Любы не выключался.
Кухонная перестройка
На третьей неделе я вернулась с работы и обнаружила, что на моей кухне новые порядки.
— Валюш, я тут у тебя в шкафчиках прибралась, — радостно сообщила золовка, встречая меня в моем же халате.
— Ты зачем лавровый лист в банке держишь? Он же там задыхается. Я пересыпала в мешочек. И крупы переставила, а то у тебя всё не под рукой, неудобно тянуться.
Я открыла шкаф. Гречка стояла там, где раньше был чай. Соль исчезла. Моя любимая турка для кофе была задвинута в самый дальний угол, «чтоб не пылилась».
— Люба, — я старалась говорить ровно, хотя пальцы сами собой сжались.
— Пожалуйста, не надо ничего трогать. Я привыкла так.
— Я же как лучше хотела! — она обиженно поджала губы.
— Ты работаешь, устаёшь, а я дома сижу, дай, думаю, помогу хозяйке. Котлеты твои вчерашние, кстати, жирноваты были. У Игорька изжога будет. Я их пропарила немного, так полезнее.
Вечером муж ел серые, разваливающиеся на пару комки — бывшие мои пожарские котлеты с хрустящей корочкой. Но молчал. Только глаза прятал.
— Вкусно, Любаш, — выдавил он.
— Диетично.
И я поняла: если сейчас устрою скандал, то стану истеричкой, которая жалеет кусок хлеба для родственницы.
Аттракцион невиданной щедрости
Деньги стали таять к концу первого месяца. Люба, экономя («цены у вас бешеные!»), полностью перешла на наше довольствие. При этом у неё были свои маленькие радости.
В субботу мы пошли в супермаркет. Я катила тележку, Люба семенила рядом, кидая туда то, что нравилось ей.
— О, сырочек творожный, возьмем? Игорь любит. И вот эту колбаску, сырокопченую, по акции.
На ленте выросла гора продуктов. Когда кассирша, женщина с усталым лицом, озвучила итог — пять тысяч восемьсот рублей, Люба вдруг спохватилась:
— Жвачку забыла! Сейчас!
Она метнулась к стойкам в начале зала. Я стояла с картой в руке, чувствуя, как очередь сзади начинает недовольно сопеть. Оплатила. Собрала пакеты. Люба вернулась уже на выходе. Без жвачки, но с довольным видом.
— Успела? Спасибо, Валюш. А я кошелёк, кажется, в другой сумке оставила. Дома сочтёмся.
Конечно, дома никто ни с кем не счёлся. Вечером она пила чай с той самой сырокопченой колбасой и рассказывала по телефону подруге:
— Да, живу пока тут. Ну а что? Брат всё-таки. Принимают хорошо, кормят… Только скучновато, Валя-то всё на работе, поговорить не с кем.
Я стояла за дверью с корзиной грязного белья, включая её наволочки, которые она меняла раз в три дня — и думала: «А вы бы смогли так? Просто жить, есть, спать и считать, что вам все должны по праву родства?»
Звонок другу
Утром я зашла в ванную и увидела свой дорогой шампунь — профессиональный, который я покупаю раз в полгода с премии и берегу каждую каплю. Флакон стоял открытый и подозрительно лёгкий. От него несло Любой.
В обед я вышла из офиса, села на лавочку в сквере, чтобы коллеги не слышали, и набрала номер Вити, Любиного мужа.
Гудки шли долго.
— Алло? — голос у Виктора был бодрый. Слышался звук работающего телевизора и звон стекла.
— Витя, здравствуй. Это Валя.
— О, Валентина! Привет! Как там моя путешественница? Зубы вставила? Голливудская улыбка уже слепит?
— Витя, — я решила не ходить вокруг да около.
— Все это затягивается. Сказали, ещё месяц минимум. Люба говорит, денег много уходит. Может, ты ей пришлёшь? Или приедешь, заберёшь её, а долечиваться у вас будете? В областном центре наверняка дешевле.
В трубке повисла тишина. Тяжёлая, плотная. Даже телевизор на том конце будто приглушили.
— Валь, — голос зятя изменился. Исчезла бодрость, появилась какая-то липкая, испуганная нотка.
— Понимаешь, тут такое дело… У нас ремонт. Я в зале полы вскрыл. Пыль столбом, дышать нечем. Куда ей сейчас возвращаться? Пусть уж у вас. Я денег переведу, сколько смогу. Но забрать… Нет, никак не могу.
— Ремонт? — переспросила я.
— Зимой? Полы вскрыл?
— Ну да, — он явно врал.
— Трубы потекли, пришлось вскрывать. Валь, ты же умная женщина, войди в положение. Ей там у вас лучше. Спокойнее.
Он отключился первым. Я смотрела на погасший экран телефона.
«Ей там у вас лучше».
Конечно, лучше. Тут её обслуживают, кормят и развлекают разговорами, а дома, видимо, этот самый Витя уже забыл, как выглядит его жена, и наслаждается свободой.
Я вернулась на работу, но дела не шли. В голове крутилась одна мысль. Они сговорились. Им обоим так удобно. Одной — играть в «бедную родственницу» в столице, другому отдыхать от жены. А мы с Игорем просто ресурс. Бесплатная гостиница и сервис психотерапии.
Вечером я пришла домой с твёрдым намерением поговорить с мужем. Но в прихожей меня ждал сюрприз.
Конец терпения
В прихожей пахло успокоительным и чем-то горелым. На вешалке висело пальто Игоря —пришёл раньше обычного. Из кухни доносились приглушённые голоса.
— Игорёк, ну ты пойми, у меня стресс! Врач сказал нервничать нельзя, иначе протез не приживётся! А она ходит, смотрит волком, ложки считает… — голос Любы дрожал, набирая визгливые обороты.
Я замерла, не снимая сапог.
— Люба, Валя просто устаёт, — муж бубнил неуверенно, как школьник у доски.
— У нас тесно, ты же видишь. Может, правда, Вите позвонить? Пусть он приедет, поможет с вещами…
— Вите?! — взвизгнула золовка так, что в серванте звякнул хрусталь.
— Да что вы меня всё выпихиваете? Витя работает! Он мужик, он деньги зарабатывает! А я к родному брату приехала, защиты попросить, а меня — как собаку?
Я шагнула в кухню.
Картина маслом: Люба сидит за столом, обхватив голову руками. Перед ней — пустая чашка и моя любимая керамическая сковорода. С пригоревшей яичницей. Прямо в сковороде, которую нельзя скрести вилкой. Она ела прямо из неё.
Игорь стоял у окна, сгорбившись. Увидев меня, он вздрогнул.
— О, Валюша пришла… А у нас тут… ужин.
— Я вижу, — сказала я очень тихо.
— Привет, Люба. Как зубы?
— Болят! — рявкнула она, не поднимая головы. — Всё болит! Душа болит! Родня называется…
И тут меня накрыло. Наступила та ясность, которая бывает, когда долго терпишь, а потом пружина лопается. Но не хлопком, а холодным щелчком.
— Игорь, выйди, пожалуйста, — попросила я.
— Валь, не надо…
— Выйди. Нам с Любой нужно поговорить по-женски.
Муж метнул на меня испуганный взгляд, но послушался.
Женский разговор
Как только дверь за ним закрылась, я села против золовки. Отодвинула сковородку: дно было исцарапано — прощай, антипригарное покрытие.
— Люба, — сказала я, глядя ей прямо в переносицу.
— Я сегодня звонила Вите.
Она замерла. Глаза забегали.
— И что? Жаловалась на меня?
— Нет. Спросила, как у него. Знаешь, что он сказал?
Люба молчала, нервно теребя край скатерти.
— Он сказал, что вскрыл полы. Пыль, грязь, жить невозможно. Поэтому тебе лучше остаться здесь.
Золовка вдруг расслабилась, даже плечи опустила. На лице появилось самодовольное выражение.
— Ну вот! Я же говорила! У нас там разруха. Куда мне в грязь после операции?
— А ещё я слышала, как у него работал телевизор. И звон бокалов. И женский смех.
Это был блеф. Чистой воды. Я слышала только телевизор и звон, смех я придумала. Но надо было видеть её лицо. Оно сначала побелело, потом пошло красными пятнами.
— Врёшь, — выдохнула она.
— Зачем мне врать? — я пожала плечами.
— Ты здесь два месяца. Витя мужчина в самом соку. Один, свободный, жена в столице «лечится». Как думаешь, долго он будет полы вскрывать? Или он их для кого-то другого вскрывает? Чтобы чистенько было, новенько?
Люба вскочила. Стул с грохотом отлетел назад.
— Да он… Да я ему… Да я сейчас позвоню!
— Звони, — кивнула я.
— Только он трубку может не взять. Занят. Ремонтом.
Она схватила телефон и выбежала в коридор. Через минуту оттуда донёсся такой отборный поток, что даже наш кот, привыкший ко всему, спрятался под диван. Видимо, Витя трубку взял. Или не взял, и она наговаривала сообщение.
Я сидела на кухне и чувствовала, как меня отпускает. Усталость, злость, раздражение — всё уходило, оставляя место деловой хватке.
Я достала телефон, открыла приложение железных дорог. Поезд «Москва — Саратов». Отправление завтра в 14:30. Нижняя полка. Купе.
Билет в один конец
Весь вечер Люба металась по квартире, как тигр в клетке. Она то плакала, то кому-то названивала, то начинала кидать вещи в чемодан, то снова их вытаскивала.
Игорь сидел в комнате сына, боясь высунуть нос. Я жарила новые котлеты. Нормальные, на масле, вредные и вкусные.
Утром за завтраком царила тишина. Люба выглядела так, будто не спала неделю: глаза опухшие, временная коронка чуть съехала набок.
— Я решила, — заявила она, отодвигая тарелку с овсянкой, сваренной на воде.
— Поеду я. Проверю, что там этот… паразит устроить решил. Но у меня денег на билет нет. Придётся Игорю…
— Не придётся, — я положила на стол распечатку электронного билета.
— Вот. Поезд сегодня в два. Купе. Нижнее место. Это тебе, Люба, подарок от нас. Чтобы ты с комфортом доехала и навела порядок в своей семье.
Купила золовке билет домой за свой счёт: лучший способ избавиться от гостей
Она уставилась на листок. Потом на меня. В её взгляде читалась смесь ненависти и признания поражения. Она поняла, что я её переиграла. Не скандалом, не выгоном, а заботой. Я ведь «спасаю её брак».
— Спасибо, Валюша, — процедила она сквозь зубы.
— Добрая ты. Век не забуду.
— И мы не забудем, — улыбнулась я.
— Собирайся, такси я уже вызвала. Оплачено.
Рыба свежая три дня
Когда за Любой закрылась дверь (таксист еле запихнул её чемодан в багажник — она увозила ещё и два пакета «гостинцев» из нашего холодильника), в квартире наступила Тишина.
Настоящая. Звенящая. Благословенная.
Игорь вышел в коридор, посмотрел на пустой угол, где два месяца стоял чемодан, потом на меня. Обнял неловко, уткнувшись носом мне в макушку.
— Валь, ты это… прости. Я тряпка, да?
— Тряпка, — согласилась я, не отстраняясь.
— Но любимая.
— А про бабу-то… про смех у Витьки… ты правду сказала?
Я посмотрела на мужа. На его виноватое лицо, на седину в висках.
— А какая разница, Игорь? Главное, что она поверила. Гости, они ведь как рыба — свежие только три дня. А потом начинают пахнуть так, что даже родственные связи не спасают.
Вечером мы пили чай из моих любимых кружек, которые вернулись на законное место. Я смотрела на пустую гостиную, где больше не было раскладушки, и думала о том, что иногда лучший способ сохранить отношения с роднёй — это вовремя купить им билет домой.
За свой счёт. Оно того стоит.
А как вы поступаете с родственниками, которые путают гостеприимство с пропиской? Терпите до последнего или у вас есть свои методы деликатного выселения? И да, сковородку мне всё-таки жалко.
P.S. А если бы она не уехала? Что тогда?
