— Ты отдал наши деньги, отложенные на ремонт, своему брату на открытие очередного провального бизнеса?! Ты серьезно?! Это уже третий раз! Он все профукает, как и всегда, а мы будем жить с голым бетоном?! — кричала жена, узнав, что муж снова повелся на уговоры своего младшего брата-бездельника, который мечтал стать бизнесменом за чужой счет.
Светлана стояла посреди комнаты, которая больше напоминала декорации к фильму о постядерном мире, чем жилое помещение. В руках она сжимала пустой, предательски легкий конверт из плотной крафтовой бумаги. Еще вчера он был тугим, увесистым, приятным на ощупь. Там лежали полмиллиона рублей — итог года жесточайшей экономии, отказов от отпуска, новой одежды и даже нормального кофе. Сегодня этот конверт был просто куском мусора.
Павел стоял в дверном проеме, прислонившись плечом к косяку, с которого они позавчера с корнем отодрали старые наличники. На его лице не было ни тени раскаяния. Напротив, он излучал спокойствие сытого удава и смотрел на жену с тем снисходительным выражением, которое обычно приберегают для бестолковых детей или домашних животных, не понимающих великих замыслов хозяина.
— Света, не истери, — лениво протянул он, сунув руки в карманы домашних треников, растянутых на коленях. — Ты мыслишь слишком узко. Это не трата, это инвестиция. Толик в этот раз нарыл золотую жилу. Там маржа двести процентов уже в первый месяц. Мы не просто вернем эти бумажки, мы сделаем ремонт уровня «люкс», а не тот «эконом», который ты распланировала.
Светлана почувствовала, как к горлу подкатывает горячий, едкий ком. Она обвела взглядом комнату. Обои были содраны до самого основания, обнажая неровные, шершавые бетонные плиты серого цвета. С потолка свисала одинокая лампочка на проводе, покрытом строительной пылью. В углу громоздились мешки со штукатуркой, которые они сами, надрываясь, таскали на четвертый этаж, чтобы сэкономить на доставке. Завтра в восемь утра должна была прийти бригада штукатуров. Бригада, которой нужно было дать аванс.
— Какой «люкс», Паша? — голос Светланы стал низким, хриплым. Она шагнула к мужу, сминая конверт в кулаке. — Ты оглянись вокруг. У нас нет пола — только стяжка, которая крошится под ногами. У нас нет розеток — торчат провода под напряжением. Мы спим на надувном матрасе посреди цементной пыли. И ты отдал деньги Толику? Толику, который в прошлом году «открывал» вейп-шоп и прогорел за две недели, потому что сам скурил весь товар?
— Это был опыт! — Павел отлип от косяка и прошел в комнату, небрежно пнув пустой мешок из-под грунтовки. — Любой бизнесмен проходит через неудачи. Илон Маск тоже ракеты взрывал. А ты сразу крест на человеке ставишь. Брат сказал — тема верная. А брат меня никогда не подводил.
— Не подводил? — Светлана рассмеялась, и этот смех был похож на кашель. — Паша, он должен нам сто тысяч за тот раз, когда «вкладывался» в перепродажу китайских чехлов для телефонов, которые оказались бракованными. Он хоть копейку вернул? Нет. Он пришел к нам жрать, пить наше пиво и ныть, что рынок жесток.
— Ты меркантильная, Света, — Павел поморщился, словно от зубной боли. — Ты считаешь копейки, поэтому и сидишь на своей должности старшего помощника младшего менеджера. А мы с Толиком мыслим стратегически. Деньги должны работать, а не лежать в шкафу под стопкой полотенец. Я сделал мужской поступок — принял решение.
Светлана смотрела на него и не узнавала. Перед ней стоял человек, с которым она прожила пять лет, с которым делила быт, ипотеку и планы на будущее. Но сейчас этот человек казался ей инопланетянином. Его глаза горели фанатичным, нездоровым блеском. Это был блеск игромана, который только что поставил всё на зеро, уверенный, что законы математики сломаются ради него.
— Ты не мужской поступок сделал, — процедила она, глядя ему прямо в переносицу. — Ты нас обокрал. Ты вынул деньги из нашего дома и спустил их в унитаз. Завтра придут рабочие. Чем ты будешь платить? Своими стратегическими планами? Или, может, Толик придет и бесплатно стены выровняет своим гениальным языком?
— Я отменил бригаду, — бросил Павел так легко, словно сообщил, что купил хлеба.
Светлана замерла. Воздух в комнате, пропитанный запахом старого бетона и пыли, стал плотным, тяжелым, невыносимым.
— Что ты сделал?
— Я позвонил прорабу час назад и сказал, что мы переносим старт на месяц. Пока деньги не обернутся, — Павел пожал плечами и сел на единственный уцелевший стул, который стоял посреди разрухи, как трон на свалке. — Не смотри на меня так. Месяц потерпим. Зато потом наймем нормальную фирму, а не этих шабашников. Толик обещал, что первая выплата будет уже через две недели.
— Ты отменил ремонт… — повторила Светлана, чувствуя, как внутри что-то щелкнуло. Словно перегорел главный предохранитель, отвечающий за терпение, понимание и поиск компромиссов. — Ты, не спросив меня, отменил то, к чему мы шли год. То, ради чего я брала подработки по выходным. Ради чего мы жили в этой грязи последние три месяца, готовя квартиру.
— Я глава семьи! — Павел повысил голос, и его тон стал резким, визгливым. — Я не должен отчитываться за каждый шаг! Я увидел возможность вырваться из нищеты и воспользовался ею. А ты должна меня поддерживать, а не пилить! Жена — это тыл, а ты — балласт.
Он сидел на стуле, закинув ногу на ногу, и в его позе было столько самодовольства, что Светлане захотелось взять кусок арматуры, торчащий из стены, и проверить его на прочность. Но она стояла неподвижно. Конверт выпал из её разжавшейся ладони и спланировал на грязный серый пол.
— Хорошо, — тихо сказала она. — Расскажи мне. Расскажи мне про этот великий бизнес. Во что именно мы вложили мое здоровье, мое время и наш комфорт? Что это? Нефть? Алмазы? Нанотехнологии?
Павел оживился. Он воспринял её вопрос как капитуляцию, как признание его правоты. Он вскочил со стула, глаза его засияли еще ярче.
— О, Света, это бомба! Это новое слово в экологии и маркетинге! Люди устали от города, от смога. Толик нашел поставщика… — он сделал паузу, словно готовился произнести величайшую тайну вселенной.
Светлана молчала, глядя на мужа. Она видела перед собой не партнера, а чужого, опасного в своей глупости человека, который ради призрачной мечты о халяве готов сжечь их реальную жизнь дотла. И самое страшное было то, что он действительно верил в свою правоту.
— Это чистейший, структурированный горный воздух с Альп, закатанный в инновационные банки с мембранным распылением! — выпалил Павел, сияя так, словно только что открыл лекарство от рака. — Толик вышел на прямых поставщиков из Швейцарии. Понимаешь? Это тренд! Экология, биохакинг, осознанность! Люди в мегаполисах задыхаются, они готовы платить любые деньги за глоток свежести. Мы не просто продаем воздух, мы продаем здоровье и статус!
Светлана моргнула. Ей показалось, что она ослышалась. Шум в ушах, похожий на гул трансформаторной будки, стал громче. Она смотрела на губы мужа, которые продолжали шевелиться, извергая поток маркетинговой чепухи, и пыталась соотнести это с реальностью. Пятьсот тысяч рублей. Полгода жизни на макаронах и гречке. Отказ от зимних сапог. И всё это ради… банок с воздухом?
— Ты купил воздух? — переспросила она, чувствуя, как голос становится пугающе ровным. — Ты отдал полмиллиона за пустые банки?
— Не пустые, а с ионизированной газовой смесью! — обиженно поправил Павел, выхватывая из кармана смартфон. Он начал яростно тыкать пальцем в экран, оставляя жирные разводы на стекле. — Ты ничего не понимаешь в современном рынке. Вот, смотри! Смотри сюда!
Он сунул телефон ей под нос. Яркий свет экрана резанул глаза в полумраке бетонной коробки. На Светлану смотрела фотография какого-то загорелого парня в белых льняных штанах, сидящего на капоте арендованного «Ламборгини» где-то в Дубае. Под фото красовался текст о «успешном успехе», «выходе из зоны комфорта» и «квантовом скачке в доходах».
— Это куратор Толика, Артем, — с придыханием сообщил Павел. — Ему двадцать два года, Света. Двадцать два! А он уже миллионер. Он поднялся именно на этой теме за три месяца. И Толик теперь в его закрытом клубе «Бизнес-Акулы». Вход туда стоит денег, но это гарантия. Артем лично курирует новичков. Он скинул графики роста, там экспонента!
Светлана отвела руку мужа с телефоном от своего лица. Ей стало физически дурно. Запах строительной пыли, смешанный с запахом немытого тела Павла (горячую воду отключили три дня назад, а бойлер они сняли перед ремонтом), вдруг показался невыносимым. Она видела перед собой не мужчину, а большого, глупого ребенка, которого развели, как последнего лоха, поманив красивой картинкой из интернета.
— Паша, это финансовая пирамида, — сказала она, глядя ему в глаза. — Это развод для идиотов. Нет никакого воздуха. Нет никаких Альп. Есть просто кучка мошенников, которые собирают деньги с таких дураков, как твой брат, и исчезают. Ты понимаешь, что ты сделал? Ты отдал наши реальные, потом и кровью заработанные деньги какому-то Артему из соцсети за обещание чуда.
Лицо Павла изменилось. Восторженная улыбка сползла, сменившись гримасой злобы и презрения. Он спрятал телефон в карман, словно защищая свою святыню от осквернения грязными руками неверной.
— Вот поэтому мы и живем в дерьме! — рявкнул он, обводя руками ободранные стены. — Из-за твоего мышления! Ты — типичный офисный планктон, Света. Твой потолок — это зарплата двадцатого числа и премия раз в год на колготки. Ты боишься рисковать. Ты боишься мечтать. Тебе лишь бы сидеть в своем болоте и квакать.
Он начал ходить по комнате, пиная куски засохшего цемента. Его шаги гулко раздавались в пустой квартире, отражаясь от голого бетона.
— Я хотел как лучше! Я хотел вытащить нас из этой ямы! — орал он, брызгая слюной. — Я хотел, чтобы мы не плитку дешевую клеили, а мрамор положили! Чтобы ты не на маршрутке ездила, а на своей машине! А ты? Вместо поддержки я слышу только нытье. «Пирамида, пирамида»… Да что ты знаешь о бизнесе? Ты хоть одну книгу по инвестициям прочитала? Или только свои женские романы листаешь?
Светлана молчала. Каждое его слово, каждое оскорбление падало в её душу, как камень в глубокий колодец, не производя всплеска. Она вдруг увидела их брак с пугающей ясностью. Пять лет она тянула его на себе. Пять лет она искала ему работу, писала за него резюме, гладила рубашки перед собеседованиями, утешала, когда его увольняли за лень или прогулы. Она оправдывала его перед подругами, перед мамой, перед самой собой. «Он просто ищет себя», — говорила она. А он не искал себя. Он искал халяву.
— Ты называешь меня планктоном? — тихо спросила она. — Планктоном, который кормил тебя последние полгода, пока ты лежал на диване и «думал»? Планктоном, который откладывал каждую копейку, чтобы мы могли жить в человеческих условиях?
— Да ты меня попрекаешь куском хлеба! — взвизгнул Павел. — Мелочная, скупая баба! Да если бы не я, ты бы так и сгнила в своей серости. Я даю тебе шанс прикоснуться к большому делу, стать женой миллионера, а ты смотришь на меня как на врага народа. Толик прав был. Бабы — это якорь. Тянут на дно. Надо было мне одному вкладываться, на свое имя всё оформлять, а тебе потом ни копейки не давать.
Он остановился напротив неё, тяжело дыша. Его лицо покраснело, на лбу выступили капли пота. Он чувствовал себя героем, непонятым гением, которого окружили враги. В его искаженной реальности он был прав, а она — глупая, приземленная курица, мешающая его полету.
— Значит, воздух в банках… — прошептала Светлана, глядя сквозь него. — И мы будем богаты через месяц.
— Да! — торжествующе выкрикнул Павел, решив, что наконец-то достучался до её скудного ума. — Через месяц, максимум полтора! Первая партия уже едет. Толик сказал, что у него уже предзаказы есть. Мы вернем твои паршивые полмиллиона с процентами. Я тебе швырну их в лицо, чтобы ты подавилась своей жадностью.
Светлана посмотрела на то место, где раньше стоял их уютный диван, а теперь валялась куча строительного мусора. Она посмотрела на стену, где под слоем старых газет проглядывала кривая кирпичная кладка. Она представила, как они будут жить здесь ближайший месяц. Без денег. Без ремонта. С мужем, который презирает её за то, что она умеет считать деньги.
Внутри неё что-то окончательно умерло. Умерла надежда, умерла любовь, умерла жалость. Осталась только ледяная, кристально чистая ярость и понимание того, что слова закончились. Время переговоров истекло.
Она медленно развернулась и пошла к углу комнаты, где лежали инструменты, подготовленные для завтрашних работ.
— Ты куда? — насторожился Павел, заметив перемену в её движениях. — Света, я с тобой разговариваю! Не смей уходить от разговора!
Но Светлана не уходила. Она подошла к ящику с инструментами, открыла его и уверенным движением достала тяжелый, увесистый молоток с прорезиненной ручкой. Тот самый молоток, который они выбирали вместе в строительном гипермаркете две недели назад, споря о том, какой бренд надежнее. Теперь этот спор казался таким далеким, словно из прошлой жизни. Она взвесила инструмент в руке. Тяжелый. Надежный. То, что нужно.
Павел попятился. В тесной, заваленной мусором комнате отступать было особо некуда — сзади громоздились мешки с цементом, справа торчал острый угол подоконника. Он увидел, как побелели костяшки пальцев Светланы, сжимающие черную резиновую рукоять молотка. В её глазах не было истерики, не было слез, которые он привык видеть и которые так легко умел игнорировать. Там была пугающая, мертвая пустота.
— Эй… Света, ты чего? — голос Павла дрогнул, потеряв всю свою инвесторскую уверенность. Он выставил перед собой руки ладонями вперед, словно пытался остановить несущийся на него поезд. — Положи молоток. Ты же ненормальная! Ты сейчас дров наломаешь! Я муж, я имею право распоряжаться бюджетом! Это и мои деньги тоже!
Светлана не ответила. Она даже не смотрела на него. В этот момент Павел перестал существовать для неё как человек, с которым можно вести диалог. Он стал просто предметом интерьера, досадной помехой, вроде старого шкафа, который давно пора было выкинуть на помойку. Она прошла мимо него, едва не задев его плечом. От неё веяло холодом, как от открытой морозильной камеры.
Павел вжался в стену, инстинктивно прикрывая голову руками. Он был уверен, что она сейчас ударит его. В его голове пронеслись заголовки криминальной хроники: «Жена-психопатка напала на успешного стартапера». Но удара не последовало.
Светлана вошла в кухню. Там, на стене над местом, где раньше стояла плита, сохранился «фартук» из старой советской плитки грязно-бежевого цвета с наивными цветочками. Эту плитку они планировали аккуратно снять завтра, чтобы, возможно, продать за копейки на дачу кому-нибудь из знакомых или просто сохранить стену от лишних повреждений. Павел лично три дня назад говорил, что сбивать её надо нежно, перфоратором на малых оборотах.
Светлана встала напротив стены. Она вспомнила, как пять лет назад, когда они только въехали в эту убитую «бабушкину» квартиру, она отмывала этот жир с цветочков, мечтая, что скоро здесь будет красивая итальянская керамика. Она вспомнила, как экономила на еде, выкраивая каждую тысячу, чтобы купить именно ту плитку, которую хотела.
— Ремонт, говоришь? — тихо произнесла она, взвешивая молоток в руке. — Стратегия? Воздух в банках?
Она размахнулась. Движение было резким, широким, в него она вложила всю боль, всё унижение последних лет, всю ненависть к собственной слепоте.
БАМ!
Звук удара разорвал спертый воздух квартиры, словно выстрел. Металлическая головка молотка врезалась в центр плитки, раздробив её в крошево. Осколки брызнули во все стороны, со звоном ударяясь о пол, о пустые стены, о ноги Светланы. Облако едкой, старой пыли, копившейся под керамикой десятилетиями, вырвалось наружу.
Павел, выглянувший из комнаты, подпрыгнул на месте.
— Ты что творишь, дура?! — заорал он, перекрывая звон падающих осколков. — Ты же стену испортишь! Это несущая! Соседи вызовут ментов! Света, прекрати!
Но Светлана уже не могла остановиться. Она занесла молоток снова.
БАМ!
Вторая плитка разлетелась вдребезги. Кусок острой керамики отлетел в коридор и царапнул паркет, который они еще не успели снять.
— Не будет ремонта, — сказала она громко, ритмично нанося удары. — Не будет! Ничего! Не будет!
БАМ! БАМ! БАМ!
Она крушила стену с методичностью робота. Штукатурка сыпалась кусками, обнажая дранку и кирпичи. Пыль забивала нос, скрипела на зубах, оседала серой пудрой на её волосах и одежде, но Светлана не чувствовала усталости. С каждым ударом ей становилось легче. Словно она разбивала не кафель, а тот стеклянный купол лжи, в котором жила все эти годы. Она уничтожала надежду на «светлое будущее» с этим человеком, превращая её в груду строительного мусора.
Павел стоял в дверном проеме кухни, боясь войти внутрь, где летали острые осколки. Его лицо перекосило от злости и страха. Он видел, как его жена, всегда такая спокойная, такая удобная, такая предсказуемая Света, превратилась в фурию. И самое страшное — он понимал, что не может её остановить. Если он сейчас подойдет, этот молоток может полететь не в стену.
— Ты больная! — визжал он, пытаясь перекричать грохот. — Тебе лечиться надо! Я хотел как лучше, а ты устроила погром! Ты же потом сама будешь это убирать! Я палец о палец не ударю!
Светлана остановилась. Она тяжело дышала, грудь ходила ходуном. Пот струился по вискам, смешиваясь с грязью. Правая рука дрожала от напряжения, но пальцы по-прежнему крепко сжимали инструмент. На полу лежала гора битой плитки и бетонной крошки. Стена выглядела так, словно в неё попал снаряд: изуродованная, с глубокими выщерблинами, страшная. Такой же теперь была и её жизнь.
Она медленно повернулась к мужу. Её лицо было покрыто слоем серой пыли, и на этом фоне глаза казались неестественно яркими и страшными.
— Убирать? — переспросила она. Голос был спокойным, но от этого спокойствия у Павла по спине побежали мурашки. — Нет, Паша. Я здесь убирать больше ничего не буду. Я здесь вообще больше ничего делать не буду.
Она сделала шаг к нему, хрустя осколками под подошвами кроссовок. Павел инстинктивно отпрянул назад, в коридор.
— Ты сказал, что ты мужчина и ты решаешь, — продолжила Светлана, вытирая тыльной стороной ладони пот со лба, размазывая грязь. — Отлично. Ты решил вложить наши деньги в воздух. А я решила, что ремонта не будет. И брака нашего тоже не будет. Потому что жить с вором и идиотом я не собираюсь.
— Каким вором? — возмутился Павел, чувствуя, что опасность прямого физического насилия миновала, и к нему начала возвращаться наглость. — Я взял из общего бюджета! Мы семья! Мое — это твое, твое — это мое! Я верну! Я тебе расписку напишу, раз ты такая мелочная тварь!
— Расписку? — Светлана усмехнулась. Усмешка получилась кривой и злой. — Отличная идея, Паша. Именно это ты сейчас и сделаешь. Прямо сейчас.
Она прошла мимо него в комнату, бросила молоток на пол. Тяжелый инструмент глухо ударился о бетон. Павел вздрогнул. Светлана подошла к куче хлама в углу, выдернула оттуда кусок обоев, который они содрали вчера — длинную полосу старой, выцветшей бумаги с изнанкой желтого цвета. Потом нашла на подоконнике толстый черный строительный маркер.
— Пиши, — приказала она, швырнув кусок обоев и маркер на единственный стул.
— Что писать? — Павел растерянно смотрел на неё. — Ты совсем рехнулась? На обоях?
— Пиши! — рявкнула она так, что он подпрыгнул. — Пиши: «Я, Павел, украл у своей жены пятьсот тысяч рублей и отдал их мошенникам». Пиши сумму прописью. И дату ставь. И подпись.
— Я не буду этого писать, — Павел скрестил руки на груди, пытаясь вернуть себе достоинство. — Это унизительно. Я не крал. Я инвестировал. И вообще, у тебя нет никаких доказательств.
Светлана достала свой телефон. Её руки больше не дрожали.
— Значит так, «инвестор», — сказала она ледяным тоном. — У тебя есть две минуты. Или ты пишешь эту расписку, и мы расходимся, как цивилизованные люди. Или я прямо сейчас создаю чат. В него я добавляю твою маму, всех твоих друзей, твоего начальника — да-да, у меня есть его номер с того корпоратива, — и твоих коллег. И я подробно, с фотографиями этой разрухи, расписываю, как ты оставил семью без копейки ради воздуха в банках. Я расскажу всем, какой ты лопух, Паша. Я сделаю тебя посмешищем всего города. Поверь мне, к утру над тобой будет ржать каждый, кого ты знаешь.
Павел побледнел. Он представил лица коллег в офисе. Представил ехидные комментарии друзей. Его репутация «серьезного человека», которую он так старательно строил, рухнет в одну секунду. Страх публичного позора оказался сильнее жадности и гордости.
— Ты не сделаешь этого… — пробормотал он неуверенно.
— Время пошло, — Светлана демонстративно открыла список контактов. — Одна минута пятьдесят секунд.
Павел дернулся, выхватил маркер и склонился над стулом. Кусок обоев зашуршал.
— Не дави так на маркер, бумагу порвешь, — ледяным тоном бросила Светлана, нависая над мужем, который сгорбился над стулом, словно двоечник, которого заставили переписывать контрольную после уроков.
Павел с остервенением выводил буквы на шершавой, желтоватой изнанке обойного полотна. Маркер противно скрипел, оставляя жирные черные следы, пропитывающие бумагу насквозь. Его рука дергалась не от раскаяния, а от бессильной, клокочущей злобы. Он ненавидел сейчас всё: эту грязную квартиру, этот дурацкий стул, запах пыли, но больше всего — свою жену, которая посмела загнать его в угол.
— На, подавись! — он швырнул маркер на пол. Черный пластмассовый цилиндр с глухим стуком откатился к плинтусу. — Довольна? Теперь у тебя есть расписка от «вора». В рамку её вставь и любуйся перед сном!
Светлана брезгливо, двумя пальцами, взяла кусок обоев. Текст был кривой, пляшущий, но читаемый: «Я, Павел, идиот и вор, украл у жены 500 000 рублей…». Дата, подпись. Этого было достаточно. Это была её страховка не от потери денег — она понимала, что денег, скорее всего, не увидит, — а от его возвращения. Это был её билет на свободу.
— В рамку не вставлю, но копию твоей маме отправлю, если ты еще хоть раз появишься в моей жизни, — спокойно сказала она, аккуратно сворачивая бумагу и убирая её в задний карман джинсов. — А теперь — пошел вон.
Павел замер. Он ожидал скандала, криков, слез, может быть, долгого обсуждения условий развода, но не этого.
— В смысле «пошел вон»? — он нервно хохотнул, глядя на неё снизу вверх. — Света, ночь на дворе. Куда я пойду? Квартира общая, я здесь прописан. Ты не имеешь права меня выгоняли. Завтра поговорим, на свежую голову. Я лягу на матрасе, а ты…
— Ты не ляжешь на матрасе, — перебила она его, и в её голосе зазвенела сталь. — Ты пойдешь туда, куда вложил наши деньги. К брату. К Толику. Пусть он тебя кормит, поит и спать укладывает на банках с воздухом. Или к своему Артему-миллионеру в Дубай лети, мне плевать.
Она резко развернулась и пошла в прихожую. Павел, почуяв неладное, вскочил и побежал за ней, спотыкаясь о куски сбитой штукатурки.
— Света, стой! Ты не можешь! Это беспредел! — орал он ей в спину.
В коридоре царил полумрак. Светлана не стала включать свет. Она действовала быстро и безжалостно, как хирург, ампутирующий гангренозную конечность. Она схватила с вешалки его куртку — ту самую, фирменную, которую подарила ему на прошлый день рождения, — и швырнула её на грязный пол подъезда, предварительно распахнув входную дверь настежь.
Следом полетели его ботинки. Один гулко ударился о железные перила лестницы, второй заскользил по бетонным ступеням вниз.
— Ты что творишь, психопатка?! — взвыл Павел, пытаясь перехватить её руки, когда она потянулась к его сумке с ноутбуком.
— Руки убрал! — рявкнула Светлана так страшно, что он отшатнулся. В её руке снова мелькнул молоток, который она, оказывается, прихватила с собой из комнаты. — Я сказала — вон отсюда! Сейчас же! Или я начну крушить не стены, а твою драгоценную технику!
Она швырнула сумку с ноутбуком в проем двери. Сумка тяжело шлепнулась на коврик у соседей. Павел понял, что переговоры окончены. Она действительно способна на всё. В её глазах не было ни капли той удобной, домашней Светы, которой можно было манипулировать. Перед ним стояла чужая женщина, готовая убивать за своё право на нормальную жизнь.
Он выскочил на лестничную площадку, едва успев сунуть ноги в незашнурованные ботинки. Его трясло от унижения и ярости. Соседка снизу, услышав грохот, приоткрыла дверь, но тут же захлопнула её обратно, не желая связываться.
— Ты пожалеешь! — заорал Павел, стоя в одних носках на холодном бетоне и пытаясь попасть ногой в ботинок. Он был жалок и смешон, но его эго всё еще раздувалось, как мыльный пузырь. — Ты приползешь ко мне! Ты сдохнешь тут одна в этом бетоне! Кому ты нужна, разведенка с прицепом из долгов? Я стану богатым, я куплю весь этот подъезд, а ты будешь у меня полы мыть!
Светлана стояла на пороге своей разрушенной квартиры. За её спиной зияла темнота коридора, пахнущего цементом и безнадежностью. Но она чувствовала только свежий сквозняк, идущий с лестницы.
— Богатым ты станешь только в своих фантазиях, Паша, — сказала она, глядя на него как на пустое место. — А я, может, и буду жить в бетоне, зато в своем. И без паразита на шее. Дыши глубже, говорят, горный воздух полезен для мозга. Может, хоть одна извилина появится.
— Стерва! — брызнул слюной Павел, натягивая куртку. — Меркантильная тварь! Я тебя…
— Прощай, инвестор, — оборвала она его.
Светлана с силой захлопнула тяжелую железную дверь прямо перед его носом. Грохот металла эхом разнесся по всему подъезду, заглушив его последние проклятия.
Она повернула замок. Один оборот. Второй. Щелчок ригелей прозвучал для неё как самая прекрасная музыка. Потом накинула цепочку и закрыла второй, верхний замок. Всё. Герметично.
С той стороны еще пару секунд слышались удары кулаком в дверь и нечленораздельные вопли про «мои права» и «суд», но потом всё стихло. Послышались тяжелые, шаркающие шаги вниз по лестнице. Павел ушел.
Светлана прислонилась спиной к холодной металлической двери и медленно сползла вниз, сев на корточки прямо на пыльный пол. Вокруг была тишина. Не звенящая, не давящая, а просто обычная тишина пустой квартиры.
Она обвела взглядом коридор. Ободранные стены, свисающие провода, мешки с мусором. Убитая двушка, в которой нельзя жить. Денег нет. Мужа нет. Впереди — развод, раздел имущества, долгие месяцы выживания и попытки хоть как-то привести это жилье в порядок своими силами.
Но вместо страха или отчаяния она почувствовала странную, злую радость. Внутри было пусто и чисто, как в этой выпотрошенной квартире. Больше не надо врать. Не надо притворяться, что всё хорошо. Не надо кормить взрослого мужика, который играет в бизнесмена.
Она достала из кармана сложенный кусок обоев с распиской, развернула его и перечитала при свете уличного фонаря, падающего из комнаты.
«Я, Павел, идиот…»
Светлана усмехнулась. Впервые за этот вечер улыбка была искренней.
— Да, Паша, — прошептала она в темноту. — Ты идиот. А я больше нет.
Она поднялась, отряхнула джинсы от строительной пыли и пошла в кухню. Там, среди осколков разбитой плитки, лежал молоток. Она подняла его, положила обратно в ящик с инструментами и защелкнула крышку. Завтра она купит самую дешевую краску, закрасит эти ужасные стены в белый цвет и начнет новую жизнь. С чистого листа. С голого бетона. Но свою…
