— Ах, у тебя повышение?! Ты теперь большая начальница? Думаешь, ты умнее меня? Да без меня ты — ноль! Я не позволю тебе зарабатывать больше мужа и командовать ещё и дома! Жри свой диплом, раз ты такая умная! — заорал Артем, и его лицо, обычно бледное и чуть одутловатое, мгновенно налилось дурной, свекольной кровью.
Голос мужа, сорвавшийся на фальцет, ударил Светлану словно физическая пощечина. Она застыла в дверном проеме кухни, не успев даже переступить порог. В одной руке она всё еще сжимала лакированную ручку сумки, где лежал заветный контракт, а другой прижимала к груди тяжелую, холодную бутылку дорогого игристого. Золотая фольга на горлышке весело блестела в свете галогеновых ламп, создавая дикий, сюрреалистичный контраст с перекошенной физиономией Артема.
— Тём, ты чего? — растерянно проговорила она, все еще улыбаясь по инерции, хотя уголки губ уже начали предательски дрожать. Эйфория от сегодняшнего дня — от рукопожатия генерального, от вида своего нового кабинета с панорамным окном, от цифры в оффере, которая казалась ей телефонным номером, — все это еще бурлило в крови, мешая осознать реальность. — Я же… Я хотела как лучше. Мы же мечтали об отпуске, о ремонте. Это же «Вдова Клико», я премию пустила, чтобы мы отметили…
Артем медленно поднялся со стула. Стул с противным скрежетом проехался по кафелю, оставив невидимую царапину на тишине вечера. Он был в своих старых, растянутых на коленях домашних штанах и майке, которая уже давно потеряла первоначальный цвет. На столе перед ним стояла кружка с недопитым, остывшим чаем и тарелка с засохшими корками хлеба. Весь его вид — рыхлый, неухоженный, пропитанный запахом застоя и лени — вопиюще диссонировал с её строгим деловым костюмом, укладкой и тем ароматом успеха, который она принесла с собой с улицы.
— Отметили? — тихо, с шипящей интонацией переспросил он. Он шагнул к ней, нарушая то незримое пространство безопасности, которое обычно существует между супругами. — Ты пришла отметить, как ты меня уделала, да? Решила носом меня ткнуть? Смотри, мол, Артемка, какой ты неудачник на моем фоне?
— Господи, о чем ты говоришь? — Светлана отступила на шаг назад, в коридор, но уперлась спиной в шкаф-купе. Бутылка в её руках стала тяжелой, как булыжник. — При чем тут ты? Это моя карьера, я шла к этому пять лет! Ты же знаешь, как я пахала. Почему ты не можешь просто порадоваться?
— Порадоваться? — Артем сплюнул это слово, словно оно было отравленным. Его глаза сузились, превратившись в две колючие щели. — Чему? Тому, что моя жена теперь будет приходить домой и смотреть на меня как на говно? Я видел твою рожу, Света. Ты вошла сюда, как королева в хлев. «Вдова Клико»… А я, значит, должен пить «Балтику» и благодарить барыню за щедрость?
Он сделал резкий выпад вперед. Светлана инстинктивно сжалась, прикрываясь бутылкой, как щитом. Но Артему нужна была именно она. Его пальцы, жесткие и влажные, вцепились в темное стекло.
— Отдай, — рявкнул он.
— Не надо, Артем, пожалуйста, успокойся, давай поговорим… — попыталась она удержать бутылку, но силы были неравны.
Он с силой рванул шампанское на себя. Стекло выскользнуло из её пальцев, больно ободрав кожу о золотую фольгу. Светлана охнула, прижимая руку к груди. Артем стоял посреди кухни, тяжело дыша, и держал бутылку за горлышко, как дубинку. Он смотрел на этикетку с такой ненавистью, будто это был личный враг, написавший оскорбление в его адрес.
— Элитное пойло для элитной суки, — процедил он сквозь зубы. — Думаешь, бабки все решают? Думаешь, купила бутылку за пять тысяч, и теперь ты мужик в доме?
— Артем, положи бутылку, — голос Светланы стал тверже. Страх начал уступать место холодному пониманию: он не пьян. Он абсолютно трезв и абсолютно вменяем. Это была не вспышка алкогольного бреда, это была чистая, дистиллированная зависть, копившаяся годами. — Ты ведешь себя как истеричка.
Это слово стало спусковым крючком. Назвать мужчину, чье эго и так кровоточило от уязвленного самолюбия, истеричкой — значило подписать приговор всей кухонной утвари.
Артем развернулся к кухонной мойке. Это было старое, еще советское эмалированное корыто, которое они давно собирались поменять на нержавейку, да все денег не хватало. Теперь денег хватало бы на десять таких моек, но это уже не имело значения.
С коротким, гортанным выдохом он с размаху опустил бутылку в раковину.
Звук был страшным. Глухой, влажный взрыв. Темное толстое стекло, рассчитанное на огромное давление изнутри, не выдержало удара о чугун. Бутылка разлетелась вдребезги. Фонтан пены, осколков и дорогого вина ударил вверх, забрызгивая кухонный фартук, висящее на крючке полотенце и лицо Артема.
Острый, кислый запах алкоголя мгновенно заполнил маленькое помещение, смешиваясь с запахом агрессии. Пена шипела, стекая по грязной посуде, которую Артем так и не помыл с утра. Крупный, острый осколок дна бутылки, похожий на зазубренный нож, остался лежать в горе грязных ложек.
Светлана замерла. Она смотрела, как пузырьки шампанского лопаются на засаленной майке мужа. Ей казалось, что вместе с этой бутылкой в раковину только что спустили не просто вино, а остатки её уважения к человеку, с которым она прожила семь лет.
— Вот так! — рявкнул Артем, не оборачиваясь, глядя на то, как жидкость уходит в слив. Он стряхнул с руки прилипшую пену резким, брезгливым движением. — Вот твой праздник. В канализации. Там ему и место.
Он медленно повернулся к ней. На его щеке кровоточила маленькая царапина — видимо, отлетевший осколок задел кожу, но он даже не заметил этого. В его взгляде не было ни капли раскаяния. Наоборот, уничтожение символа её успеха, казалось, придало ему сил. Он расправил плечи, чувствуя свое физическое превосходство.
— А теперь давай сюда свои бумажки, — сказал он, протягивая мокрую, липкую от вина руку в сторону её сумки. — Посмотрим, на что ты там себя продала.
— Не смей, — тихо сказала Светлана, инстинктивно делая шаг назад и прижимая сумку к боку. — Это документы компании. Ты не имеешь права их трогать.
— Я твой муж! — заорал он так, что в серванте звякнули рюмки. — Я имею право знать, за сколько моя жена решила стать домашним тираном! Давай сюда, я сказал!
Он не стал ждать. В два шага преодолев разделявшее их расстояние, он грубо схватил её за плечо, разворачивая к себе, и рванул сумку из её рук. Светлана попыталась сопротивляться, но Артем просто оттолкнул её. Она налетела бедром на угол кухонного стола, вскрикнула от острой боли, но удержалась на ногах.
Сумка упала на пол, раскрывшись. Из неё, словно белый флаг капитуляции, выпала синяя папка с логотипом корпорации. Артем, торжествующе ухмыляясь, нагнулся и поднял её. Его пальцы оставляли липкие следы на безупречно белом картоне.
— Ну-ка, ну-ка… — пробормотал он, открывая папку. Его глаза забегали по строчкам. — Старший руководитель направления… Ответственность… Бюджетирование… Ага, вот оно.
Его взгляд остановился на графе «Оклад». Артем замер. Цифра, напечатанная жирным шрифтом, была не просто большой. Она была унизительной для него. Она была в три раза больше того, что он получал, просиживая штаны в отделе логистики мелкой конторы.
Тишина на кухне стала вязкой и тяжелой, прерываемой лишь шипением остатков пены в раковине. Светлана потерла ушибленное бедро, глядя на мужа. Она видела, как меняется его лицо. Если раньше там была злость, то теперь там поселилась черная, беспросветная ярость затравленного зверя.
— Двести сорок тысяч… — прошептал он, и в его голосе прозвучало что-то страшное. — Двести сорок. Ты…
Он поднял на неё глаза. В них больше не было человека, которого она знала.
— Ты хоть понимаешь, что ты наделала? — спросил он тихо, и от этой тишины у Светланы по спине пробежал холод. — Ты думаешь, я позволю тебе приносить эти деньги в мой дом? Чтобы я каждый день чувствовал себя ничтожеством, пока ты покупаешь себе новые шмотки?
Он сжал папку так, что картон хрустнул.
— Двести сорок тысяч… — повторил Артем, словно пробуя эту цифру на вкус, и тут же скривился, будто раскусил гнилой орех. — Ты посмотри на неё. Сидит, глазами хлопает. Ты хоть понимаешь, что это не зарплата? Это цена твоего развода с реальностью, Света. Ты же баба. Куда тебе столько? Ты же с ума сойдешь от собственной важности.
Его пальцы, грубые, с обкусанными заусенцами, впились в край плотной мелованной бумаги. Раздался резкий, сухой треск — звук, от которого у Светланы внутри всё оборвалось. Это был звук уничтожения её бессонных ночей, её переработок, её выстраданной победы.
— Артем, не надо! Это дубликат, оригинал в офисе, ты ничего не изменишь! — крикнула она, делая бесполезную попытку выхватить папку. Но в тесной кухне, где воздух был пропитан парами пролитого алкоголя и мужской злобой, у неё не было шансов.
Артем резко отвернулся, прикрывая документы плечом, как собака прикрывает кость. Он с наслаждением, с каким-то мстительным сладострастием рванул лист пополам.
— В офисе? — хохотнул он, и смех этот был похож на кашель. — Плевать я хотел, что у тебя в офисе. Главное, что здесь, в моем доме, этой дряни не будет. Я не позволю тебе тыкать мне в лицо этими бумажками. Смотри! Смотри внимательно! Вот твой оклад!
Он скомкал половину листа и швырнул его на пол, прямо в лужу шампанского у раковины. Белая бумага тут же начала намокать, темнеть, впитывая в себя грязь с кухонного пола.
— Вот твои «обязанности»! — он выдрал следующий лист. — Руководить она собралась. Кем? Мужиками? Ты думаешь, они тебя уважать будут? Они будут ржать над тобой в курилке. «Смотрите, баба-начальник пришла, небось насосала». Ты этого хочешь? Я тебя спасаю от позора, дура!
Светлана смотрела на него широко раскрытыми глазами. Ей казалось, что она попала в кривое зеркало. Человек, который еще утром лениво жевал бутерброд и просил перевести ему пятьсот рублей на сигареты, сейчас превратился в монстра, одержимого идеей разрушения. Его логика была вывернута наизнанку, но для него она была железобетонной. Он уничтожал её успех, чтобы сохранить свое хрупкое, дутое величие главы семьи.
— Ты завидуешь, — тихо, но отчетливо произнесла она. Это была единственная правда, которая имела значение. — Ты просто не можешь пережить, что я добилась большего. Ты — неудачник, Артем. И ты это знаешь.
Лицо мужа побелело. Он замер с очередным листом в руке. Эти слова ударили его больнее, чем он ожидал. Они попали в самую гноящуюся рану его самолюбия.
— Неудачник? — переспросил он шепотом, и этот шепот был страшнее крика. — Я, который тянул нас, пока ты в декрете сидела? Я, который вкалывал на двух работах, пока ты свои курсы заканчивала? А теперь ты оперилась? Крылья выросли? Решила, что можно ноги об мужа вытирать?
Он впал в неистовство. Он больше не читал документы. Он просто рвал их. Кромсал плотную бумагу на мелкие клочки, превращая стройные планы, графики и юридические формулировки в бессмысленный бумажный снег. Его руки двигались быстро, дергано, словно он разделывал тушу врага.
— На! Получай! — он швырнул горсть обрывков ей в лицо. Острые края бумаги царапнули щеку, кусочки запутались в волосах, осыпались на плечи её дорогого пиджака. — Вот твой «карьерный рост»! Жри! Жри свой диплом, раз ты такая умная! Давай, подбирай и жри!
Светлана стояла, осыпанная конфетти из собственного контракта, и чувствовала, как внутри неё что-то умирает. Не любовь — любви уже не было. Умирала жалость. Умирала привычка оправдывать его, искать компромиссы, сглаживать углы. Она видела перед собой не мужа, а жалкого, злобного карлика, который пытается вырасти, отрубая ноги другим.
— Ты жалок, — сказала она, стряхивая обрывок бумаги с лацкана. — Ты рвешь бумагу, потому что это единственное, что ты можешь победить.
Артем задохнулся от ярости. Он швырнул остатки папки на пол и начал топтать их ногами, вминая белые листы в липкий пол, в осколки стекла, в грязную лужу. Он втаптывал её успех в грязь своих тапок, злобно сопя и что-то бормоча под нос.
— Нет больше твоего контракта! — орал он, прыгая на куче мусора. — Нет! И не будет! Ты завтра же позвонишь и скажешь, что отказываешься! Скажешь, что ты тупая, что ты не потянешь, что ты беременна — мне плевать, что ты соврешь! Но ты не выйдешь на эту работу!
Он остановился, тяжело дыша. Грудь его ходила ходуном под застиранной майкой. Он посмотрел на Светлану безумным взглядом, в котором читалось торжество победителя. Ему казалось, что он только что выиграл битву. Что, уничтожив физический носитель информации, он отменил сам факт её назначения.
— А если не откажешься… — он шагнул к ней, перешагивая через месиво из бумаги и стекла. — Если ты посмеешь ослушаться… Я тебе такую жизнь устрою, что ты взвоешь. Ты будешь приползать домой и молить о пощаде. Я тебе каждый твой рубль поперек горла поставлю. Ты поняла меня?
Светлана молчала. Она смотрела на бумажное месиво под его ногами. Там, среди грязи, лежал кусочек с её подписью. И еще один — с печатью генерального директора. Это выглядело как место казни. Но странное дело — страх ушел. Осталась только холодная, кристальная ясность.
— Ты закончил? — спросила она ледяным тоном, не сдвинувшись с места. — Или еще паспорт мой порвешь для полного комплекта?
— Заткнись! — рявкнул Артем. Его бесило, что она не плачет. Что она не ползает на коленях, собирая кусочки. Что она стоит перед ним прямая, как струна, и смотрит на него сверху вниз, хотя он выше её на голову. — Ты не поняла, с кем разговариваешь! Я здесь хозяин! Я! И будет так, как я сказал!
Он наклонился, поднял с пола горсть мокрых, грязных ошметков и, подойдя к ней вплотную, с силой ткнул их ей в грудь, пачкая белоснежную блузку под пиджаком.
— Вот твое место, — прошипел он ей в лицо, брызгая слюной. — В грязи. Вместе с твоими амбициями. И не вздумай отряхиваться. Ходи так. Пусть все видят, что ты — никто без меня.
Светлана медленно опустила взгляд на грязное пятно на груди. Потом подняла глаза на мужа. В её взгляде было столько презрения, что Артем на секунду отшатнулся, словно обжегшись. Но отступать было некуда. Война была объявлена, и пленных брать никто не собирался.
— Стоять! — рявкнул Артем, когда Светлана попыталась сделать шаг в сторону выхода из кухни.
Его рука, мокрая и липкая от пролитого шампанского, метнулась вперед быстрее, чем она успела среагировать. Пальцы сомкнулись на ее предплечье, словно стальной капкан. Это было не предупреждение, это было наказание. Он сжал руку так сильно, что Светлана невольно охнула, чувствуя, как ногти мужа впиваются в ткань пиджака, проходя сквозь неё и впиваясь в живую плоть.
— Пусти, мне больно! — выдохнула она, пытаясь вырвать руку, но Артем лишь сильнее сжал пальцы, дернув её на себя.
Её каблуки проскользнули по мокрому полу, усыпанному бумажной кашей и осколками стекла. Она потеряла равновесие и тяжело ударилась спиной о дверцу холодильника. Магнитики с видами Турции и Египта — свидетели их редких, «бюджетных» отпусков — посыпались на пол с сухим стуком.
— Больно? — Артем навис над ней, блокируя своим телом любой путь к отступлению. От него пахло несвежим потом, дешевым табаком и кислой сыростью. — А мне не больно? Ты думаешь, мне приятно смотреть, как ты превращаешься в мужика в юбке? Ты думаешь, я позволю тебе унижать меня в моем собственном доме?
Он приблизил свое лицо к её лицу настолько, что она видела расширенные поры на его носу и бешеный блеск в глазах. Это был взгляд человека, который потерял берега. Человека, который понял, что единственный способ сохранить власть — это насилие.
— Ты не понимаешь по-хорошему, Света. Ты думаешь, эти цифры в контракте делают тебя важной? Нет. Они делают тебя врагом. Врагом нашей семьи.
— Какой семьи, Артем? — прошипела она, глядя ему прямо в глаза, несмотря на пульсирующую боль в руке. — Той, где муж разбивает вещи и орет, потому что его жена успешна? Это не семья, это колония строгого режима, где ты хочешь быть начальником!
— Заткнись! — он встряхнул её, ударив затылком о холодильник. Удар был не сильным, но унизительным. — Баба не должна быть успешнее мужика! Это закон природы! Если ты приносишь мамонта, то кто тогда я? Приживалка? Альфонс? Ты хочешь сделать из меня посмешище? Чтобы соседи пальцем тыкали? «Вон Артем пошел, муж начальницы»?
Его голос дрожал от искренней, глубокой обиды. В его искаженном мире её успех был не помощью семейному бюджету, а прямым актом кастрации его мужественности.
— Я не позволю этого, — он говорил уже тише, но от этого становилось только страшнее. Он вдавил её в холодный металл холодильника, навалившись всем весом. — Если ты не откажешься от этой должности, я превращу твою жизнь в ад. Ты слышишь меня? В настоящий ад.
Светлана почувствовала, как холодный пот течет по спине. Она видела, что он не блефует.
— Я буду звонить тебе каждые пять минут, — продолжал он, методично перечисляя пункты своей программы террора. — Я буду приходить к тебе в офис и устраивать скандалы при твоих подчиненных. Я расскажу всем, какая ты шлюха, что ты спишь с директором. Я опозорю тебя так, что тебя уволят по статье. Ты не сможешь работать. Ты не сможешь спать. Я не дам тебе жить, пока ты не поймешь свое место.
— Ты больной… — прошептала Светлана, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота.
— Нет, я просто мужик, который защищает свою честь! — он отпустил её руку, но тут же схватил за лацканы пиджака, приподнимая на цыпочки. — Доставай телефон.
— Что? — она непонимающе моргнула.
— Телефон доставай! Живо! — заорал он, брызгая слюной ей в лицо. — Звони своему начальнику. Прямо сейчас. При мне.
— Сейчас десять вечера, Артем…
— Мне плевать! Звони! Ставь на громкую связь. Скажи ему, что ты передумала. Скажи, что ты не тянешь. Что муж против. Что ты беременна. Что у тебя рак мозга. Мне всё равно, что ты скажешь, но чтобы завтра утром этого приказа о назначении не было!
Он разжал руки, и Светлана сползла по холодильнику, пытаясь восстановить дыхание. Рука горела огнем, на белой коже уже наливались темные пятна будущих синяков.
— А если не позвоню? — тихо спросила она, не делая попытки достать смартфон.
Артем усмехнулся. Он подошел к кухонному столу, взял тяжелый деревянный брусок-подставку для ножей. Выдернул оттуда самый большой, поварской нож, которым обычно резали мясо. Лезвие тускло блеснуло в свете ламп.
Светлана инстинктивно вжалась в холодильник. Сердце пропустило удар.
— Если не позвонишь… — он повертел нож в руке, разглядывая лезвие. — То я не знаю, что я сделаю. Может, порежу твои шмотки. Все до единой. Может, разобью твой ноутбук. А может… — он посмотрел на неё тяжелым, немигающим взглядом. — Может, я сделаю так, что ты на работу физически выйти не сможешь. Ногу сломаешь, например. Случайно. В ванной поскользнешься.
— Ты угрожаешь мне? — голос Светланы стал сухим и ломким, как осенний лист.
— Я предупреждаю, — Артем с силой воткнул нож в столешницу. Лезвие вошло глубоко, с хрустом пробив ламинированное покрытие, и осталось там дрожать, как маятник их разрушенной жизни. — У тебя одна минута. Доставай телефон и набирай номер. Или мы начнем играть по-плохому. По-настоящему плохому.
Он отошел на шаг, скрестив руки на груди, ожидая её подчинения. Он был уверен в своей победе. Он загнал её в угол, запугал, сломал её волю. Он видел страх в её глазах и упивался им. Для него это был момент триумфа — момент, когда он, наконец, возвращал себе контроль над женщиной, посмевшей стать выше его.
Светлана медленно, дрожащими пальцами полезла в карман. Нащупала холодный корпус смартфона. Вытащила его на свет. Экран загорелся, освещая её бледное лицо и размазанную тушь.
— Давай, — подбодрил её Артем, кивнув на телефон. — Правильное решение. Будь умницей. Будь хорошей женой. Мы забудем этот вечер, Света. Я прощу тебя. Мы будем жить как раньше. Нормально будем жить. Как люди. Без этих твоих закидонов.
Светлана смотрела на экран телефона. Потом перевела взгляд на мужа — на его торжествующую ухмылку, на грязную майку, на нож, торчащий из стола. В её голове что-то щелкнуло. Страх, который сковывал её последние полчаса, внезапно трансформировался во что-то иное. В холодную, абсолютно прозрачную ненависть.
Она поняла, что звонить не будет. И оправдываться не будет. И жить как раньше — тоже.
Но Артем этого еще не знал. Он ждал капитуляции.
Светлана медленно опустила руку с телефоном. Экран погас, и черный прямоугольник пластика с глухим стуком лег на стол, прямо рядом с воткнутым ножом. Этот звук прозвучал как выстрел в тишине, наполненной запахом кислого вина и мужского пота.
Артем моргнул. Его торжествующая улыбка дрогнула, сползла, обнажив растерянность. Он ждал слез, мольбы, звонка, унижения. Он ждал чего угодно, только не этого спокойного, мертвенно-холодного движения.
— Ты оглохла? — прошипел он, подаваясь вперед, но не вынимая ножа из столешницы. — Я сказал — звони. Или ты думаешь, я шучу?
— Я думаю, что ты — банкрот, Артем, — тихо сказала Светлана. Её голос больше не дрожал. В нем звучала сталь, закаленная в печи последних тридцати минут унижений. — Ты банкрот как муж, как мужчина и как человек. Ты угрожаешь мне? Мне? Женщине, на чьей шее ты сидишь последние три года?
— Закрой рот! — заорал он, и жила на его шее вздулась уродливым синим жгутом. — Я работаю! Я вкалываю!
— Ты имитируешь жизнь, — она сделала шаг к нему. Не назад, к двери, а к нему. Прямо по осколкам стекла, которые хрустели под подошвами её туфель, как кости. — Твоей зарплаты хватает только на то, чтобы заправлять твою старую машину и покупать пиво по пятницам. Все остальное — этот холодильник, о который ты меня ударил, эта еда, которую ты жрешь, эти стены, за которые плачу я, — все это мое. Ты стоишь посреди моей кухни, в квартире, за которую я плачу ипотеку, и угрожаешь сломать мне жизнь?
Артем задохнулся. Слова хлестали его по щекам больнее, чем он мог бы ударить её кулаком. Она била в самое больное — в его несостоятельность, которую он так старательно маскировал агрессией и домостроем.
— Да я… Я тебя… — он схватился за рукоятку ножа, но пальцы соскользнули. Его уверенность таяла, как грязный снег. Он привык воевать со слабой женщиной, которая ищет компромисс. Перед ним стоял враг.
— Что ты сделаешь? — Светлана смотрела на него с брезгливостью, с какой смотрят на раздавленного таракана, из которого течет жижа. — Убьешь меня? Садись. Лет на десять. Ты же трус, Артем. Ты боишься даже начальника попросить о прибавке, куда тебе убивать? Ты можешь только ломать, рвать и гадить. Вот твой потолок.
Она кивнула на раковину, полную пены, и на бумажное месиво на полу.
— Ты хотел ада? — продолжила она, и её губы искривились в злой усмешке. — Ты его получишь. Но не я буду в нем жить. Ты. Ты думал, я откажусь от денег ради твоего хрупкого эго? Черта с два. Я буду зарабатывать эти двести сорок тысяч. Я буду покупать себе дорогие вещи. Я буду ездить в отпуск. Одна. А ты будешь смотреть. Ты будешь сидеть здесь, в этой грязи, и смотреть, как я живу той жизнью, которой ты недостоин.
— Ты тварь… — прошептал Артем. Он выглядел жалким. Огромный, потный мужик в растянутых штанах, который вдруг осознал, что его заложник не просто сбежал, а захватил тюрьму. — Расчетливая, холодная сука. Я уйду. Я прямо сейчас соберу вещи и уйду!
— Вали, — бросила она равнодушно. — Только помни, что идти тебе некуда. К маме в однушку в Бирюлево? На раскладушку на кухне? Вперед. Она будет рада узнать, что её сынок променял комфортную жизнь на гордость неудачника.
Артем схватил со стола кружку с недопитым чаем и с силой швырнул её в стену. Керамика разлетелась с звонким треском, оставив на светлых обоях безобразное бурое пятно. Осколки брызнули во все стороны, один из них царапнул Светлану по ноге, порвав колготки, но она даже не вздрогнула.
— Это мой дом! — взревел он, пытаясь перекричать собственное бессилие. — Я здесь мужик! Я не позволю тебе так со мной разговаривать! Ты никто без меня! Дырка от бублика!
Он метался по тесной кухне как зверь в клетке, пиная мебель, опрокидывая стулья. Он крушил свой собственный быт, пытаясь физической силой заглушить ту правду, которую она ему озвучила. Но чем больше он бесновался, тем спокойнее становилась Светлана.
— Ты закончил представление? — спросил она, когда он остановился, тяжело дыша, посреди разгрома.
Артем посмотрел на неё налитыми кровью глазами. В них было столько ненависти, что воздух, казалось, стал густым и ядовитым.
— Я тебя ненавижу, — выплюнул он. — Будь проклят твой диплом, твоя работа и твои деньги. Чтоб ты сдохла со своей карьерой.
— Взаимно, милый, — Светлана наклонилась, подняла с пола уцелевшую, но грязную папку, вытряхнула из нее остатки бумажной каши. — А теперь слушай внимательно. С этого момента мы не семья. Мы соседи. Плохие соседи. Еду ты покупаешь себе сам. Стираешь себе сам. Убираешь за собой сам. И если ты еще раз тронешь мои вещи или меня…
Она подошла к нему вплотную. От неё пахло дорогими духами, перебивающими вонь его пота и разлитого алкоголя.
— …я тебя уничтожу. Не полицией. Я просто перекрою тебе кислород. Я знаю, сколько ты должен банку по кредитке. Я знаю, что ты воруешь солярку на работе. Одно мое слово — и ты окажешься на улице без копейки.
Артем стоял, сжимая и разжимая кулаки. Ему хотелось ударить её, стереть это выражение превосходства с её лица, но животный страх перед будущим, которое она ему нарисовала, сковал его руки. Он понял, что она не блефует. Она действительно сделает это. Та Светлана, которая варила борщи и заглядывала ему в рот, умерла полчаса назад, когда он разбил бутылку шампанского.
— Жри свой диплом… — пробормотал он уже без прежнего огня, скорее по инерции, отступая к окну.
— Я-то его «сожру», — усмехнулась она, глядя на ошметки бумаги на полу. — Он меня прокормит. А вот что будешь жрать ты, Артем, это большой вопрос.
Она развернулась, демонстративно перешагнув через лужу вина и осколков, словно перешагивая через него самого. Её каблуки гулко простучали по коридору. Она не стала хлопать дверью спальни. Она просто зашла туда и повернула замок.
Артем остался один на разгромленной кухне. Нож все еще торчал в столешнице, как памятник его глупости. На полу в луже дорогого шампанского мокли обрывки бумаги, превращаясь в серую массу. Он смотрел на это месиво и понимал, что только что собственноручно уничтожил свою жизнь, но признать это было выше его сил.
— Сука… — простонал он в пустоту, оседая на стул. — Какая же ты сука…
Злоба никуда не ушла, она просто затаилась, свернулась клубком внутри, ожидая следующего раунда. В квартире повисла не тишина, а тяжелое, гнетущее ощущение войны, которая только началась. Войны на истощение, где не будет победителей, а будут только жертвы, живущие под одной крышей…
