Грузчики замерли в дверном проёме. Между ними и дубовым комодом лежала рыжая дворняга с седой мордой. Никто и не заметил, как она забежала в квартиру.
Лида щёлкнула пальцами.
– Уберите её куда-нибудь. Чего встали?
Костя, старший в бригаде, поставил картонный ящик на пол и присел на корточки. Собака не лаяла. Лежала, прижав морду к ножке комода, и смотрела снизу вверх жёлтыми мутноватыми глазами. Задняя правая лапа вытянута криво, под неправильным углом, как после давнего перелома.
Квартиру на Ленинском Лида взяла по цене ниже рынка. Бывшая хозяйка умерла зимой, наследники не объявились, жильё ушло с торгов. Риелтор предупредил: «Состояние на троечку, зато метраж». Обои отстали от стен рыжими языками, паркет вспучился у окна, а из ванной тянуло кислым и застоявшимся. Из мебели оставили то, что не стоило вывозить. Диван с продавленной серединой, этажерку без двух полок. И комод. Тяжёлый, тёмного дерева, с медными ручками, позеленевшими от времени.
И собаку.
Соседка со второго этажа объяснила коротко. Баба Валя жила одна, родственники не появлялись. Собака при ней была всегда, сколько помнят. Когда хозяйку увезли на скорой и не вернули обратно, дворняга осталась. Подъездная дверь не закрывалась плотно, вот она и ходила туда-сюда, ела у кого придётся, а спала тут, около квартиры.
Лида слушала и кивала. Но ей нужна была пустая квартира: чистая, без собак. Она уже видела, где поставит стеллаж, куда повесит зеркало. И в этой картинке не было ни старого комода, ни рыжей дворняги с хромой лапой.
– Костя, серьёзно, у нас ещё кухня, коридор и балкон. А вы стоите.
Он протянул руку к собаке ладонью вверх, как делают с чужими. Дворняга дёрнула мордой и показала зубы, но без злости, без рывка, просто обозначила: сюда нельзя. Костя убрал пальцы и спрятал руку в карман.
– Не кусается. Просто не хочет, чтобы трогали.
– А мне всё равно, чего она хочет. Вынесите мебель, она и уйдёт.
Костя кивнул напарнику, молодому парню в жёлтой футболке с надписью «Переезд за час». Они шагнули к комоду, и собака поднялась.
Вот тут стало видно, чего ей это стоило. Задняя лапа не слушалась, тело качнулось вбок. Но она встала. Шерсть на загривке поднялась, из горла выкатился низкий звук, не лай, а что-то утробное и тёмное, как скрип половиц в пустом доме.
Парень попятился к стене и скрестил руки на груди.
– Не, я не полезу. Ещё вцепится.
Лида достала телефон и сжала так, что побелели костяшки.
– Звоню в отлов. Хватит цирка.
Нашла номер, палец завис над экраном. И тут собака подняла голову и посмотрела.
Костя снял бейсболку и потёр затылок.
– Подождите.
Лида подняла бровь.
– Давайте глянем, что внутри.
Потянул за медную ручку верхнего ящика, но заело. Дерево разбухло от сырости, петли скрипнули. Костя упёрся коленом в боковину и дёрнул сильнее. Собака только подвинулась ближе и прижалась боком к его ноге.
Ящик поддался с хрустом.
Внутри лежали конверты, перетянутые бельевой резинкой. Открытки с нарисованными букетами и выцветшими надписями. Фотографии, чёрно-белые и цветные, с загнутыми уголками.
Второй ящик открылся легче. Баночки с засохшими таблетками, потрёпанная ветеринарная книжка с круглой печатью клиники, ошейник из красной кожи с медной биркой. На бирке выцарапано: «Жулька. В.П. Кв. 14».
А под ошейником, на самом дне, лежал тетрадный лист, сложенный вчетверо. Почерк крупный, буквы плывут на подъёмах, как будто руке было трудно держать ручку.
Костя развернул лист. В комнате стало так тихо, что казалось, даже с улицы ушёл звук.
«Тому, кто будет жить здесь после меня.
Меня зовут Валентина Петровна. Мне 81 год, но это неважно. Важно, что Жульке десять и у неё больная лапа. Сердце здоровое. Она не попросит много: каша утром, вода свежая и чтобы дверь не закрывали до конца.
Я знаю, что скоро уйду. Доктор говорит одно, а тело давно сказало другое. Объяснить ей я не смогу. Она не поймёт. Она будет ждать, потому что я всегда была рядом.
Если вы добрый человек, она будет вашей. Если нет, хотя бы пристройте в добрые руки. Её ошейник я сняла, чтобы не украли.
Простите, что прошу. Больше попросить некого».
Костя положил лист на комод. Парень в жёлтой футболке стоял у стены и тёр переносицу большим пальцем.
Лида держала телефон. Экран давно погас, а пальцы так и не нажали ни одной кнопки.
Собака опустилась обратно на пол. Привалилась к ножке комода, положила морду на лапы. Не рычала, не скулила. Была там, где всегда.
Лида присела, медленно, будто боялась спугнуть что-то внутри себя, что ещё можно было задавить словом «не моё дело». Протянула руку и тронула шерсть на макушке. Жулька не дёрнулась. Повела ухом, прикрыла глаза. Шерсть была жёсткой, свалявшейся, но тёплой, и под ладонью чувствовалось ровное глубокое дыхание, будто собака наконец позволила себе не сторожить.
Костя покрутил карандаш, который торчал из-за уха.
– Ну что, комод выносим?
Лида не ответила сразу. Она смотрела на фотографию поверх стопки: женщина в цветастом халате сидит на стуле у этого самого комода, а внизу, положив морду на тапочку, лежит рыжая собака с тёмными блестящими ушами. Молодая, крепкая, на всех четырёх лапах. На обороте, дрожащим почерком: «Мы с Жулькой. Ноябрь».
Лида убрала телефон в сумку и застегнула молнию. Провела пальцами по позеленевшей ручке, и на коже остался след.
– Комод выносим. А вот ошейник Жулькин остаётся. Как и она сама.
Костя кивнул, будто ждал именно этого. Хлопнул парня по плечу, и оба взялись за ящики. На кухне загремели дверцы, что-то покатилось по полу.
А в большой комнате было тихо. Лида сидела на полу. Жулька лежала рядом, прижавшись тёплым боком к её колену. Ошейник из красной кожи красиво смотрелся на её рыжеватой шерсти.
