Я положила телефон экраном вниз, но он всё равно завибрировал – в третий раз за последние пятнадцать минут. Мы сидели в кафе ‘Солнечный дворик’, мужчина напротив меня только начал рассказывать про свою работу в строительной компании, и тут по скатерти снова поехала эта вибрация. Александр замолчал и покосился на мой телефон.
– Может, ответишь? Что-то срочное.
Я перевернула телефон. ‘Мама’. Сбросила и отложила в сторону.
– Нет, ничего срочного.
Он кивнул и продолжил. Александр работал инженером-проектировщиком, перешёл в нашу компанию полгода назад, занимался расчётом металлоконструкций. Мы столкнулись с ним в коридоре неделю назад, разговорились у кофейного автомата, и он предложил встретиться в субботу, без всяких намёков, просто по-человечески.
Мне тридцать четыре, ему тридцать семь, оба взрослые люди. Никакого подтекста, просто нормальное человеческое общение. Я давно ни с кем не знакомилась и решила – почему нет.
Телефон завибрировал снова. Я сбросила. Через минуту он загудел опять.
– Послушай, – сказал Александр, – ответь, я подожду.
Я взяла трубку.
– Катя, ты где? – голос матери звучал так, будто я как минимум потерялась в тайге. – Почему не отвечаешь? Я уже сорок минут не могу до тебя дозвониться!
– Мам, я же говорила, я в кафе. Мы договаривались, что я занята.
– В каком кафе? С кем?
– Я занята, мам. Перезвоню позже.
Я сбросила. Александр смотрел на меня с лёгким недоумением, но ничего не сказал, только кивнул на свой стакан с чаем.
– Хочешь ещё чай?
– Да, давай.
Он подозвал официантку, заказал две новые чашки. За это время телефон опять завибрировал дважды. Я перевела его в беззвучный режим и убрала в сумку.
Самое интересное началось, когда я вышла из кафе. Пока мы прощались у входа, я краем глаза видела, как экран в сумке то гаснет, то вспыхивает снова. Александр пожал плечами, улыбнулся и сказал, что в понедельник увидимся на объекте. Я кивнула и пошла к остановке.
Дома я наконец вытащила телефон. Одиннадцать пропущенных от мамы. Шесть сообщений в приложении. Первое: ‘Ты где?’. Второе: ‘Почему не отвечаешь?’. Третье: ‘Я волнуюсь’. Четвёртое: ‘Перезвони срочно’. Пятое: ‘Катя, я не понимаю, что происходит’. Шестое: ‘Ты ведёшь себя странно’.
Я набрала её, когда подходила к подъезду. Мать ответила сразу, как будто держала телефон в руке и ждала.
– Ну наконец-то. Ты где была?
– В кафе, мам. Я же сказала.
– Одна?
– Нет.
– А с кем?
Я прошла мимо ларька с выпечкой, подошла к двери. Приложила ключ к домофону – тот пискнул не сразу, пришлось прижать плотнее, потом замок щёлкнул. Я толкнула дверь, придерживая трубку плечом.
– С коллегой. Мам, я зайду домой, сумку поставлю, и тогда поговорим.
– С каким коллегом? Как его зовут? Фамилия? Он женат?
Я остановилась на лестничной клетке между вторым и третьим этажом. В трубке было слышно её дыхание – частое, тревожное, такое знакомое.
– Его зовут Александр. Он инженер-проектировщик. Нет, не женат, насколько я знаю. Мам, я зайду домой, переоденусь и перезвоню, хорошо?
– Катя, ты не ответила, где вы были. В каком именно кафе? На какой улице?
– Какая разница, мам?
– Я должна знать, где ты находишься. Всякое бывает. Мало ли что.
Я прислонилась к стене. По подъезду проходила соседка с пятого этажа, поздоровалась, я кивнула в ответ, прикрывая трубку ладонью.
– Мам, мне тридцать четыре года.
– И что?
– Ничего. Я перезвоню позже.
Я сбросила, поднялась в квартиру, бросила сумку на пуфик в прихожей и села на него же, не разуваясь. Надо было успокоиться. Я понимала: сейчас начнётся. Мать не из тех людей, которые оставляют ситуацию просто так. Ей обязательно нужно было знать всё: где, с кем, на чьей машине приехали, что он говорил, что я отвечала, куда смотрел, как держал вилку. Она выспрашивала это не из любопытства, а потому что была уверена: без её контроля я обязательно попаду в неприятности.
Началось это не вчера. Когда я училась в технике, мать проверяла мой телефон каждый вечер – читала сообщения, просматривала вызовы. Если я уходила к подругам, то звонила раз в полчаса. Если не отвечала, приезжала сама. Однажды я не взяла трубку, потому что аккумулятор сел, и она примчалась к зданию техникума, вызвала куратора и заявила, что я пропала. Мне было семнадцать, я готова была провалиться сквозь землю.
С годами это не прошло. Когда мне исполнилось двадцать пять, я переехала в съёмную квартиру – мать требовала, чтобы я сообщала ей, во сколько вернулась, кто заходил в гости и что мы ели на ужин.
Когда мне исполнилось тридцать, я взяла ипотеку на однушку в новостройке на окраине. Думала, это как-то изменит ситуацию. Не изменило. Мать требовала, чтобы я оставляла ей адрес, и если я забывала ответить на сообщение вечером, она начинала обзванивать всех подряд.
Я сняла сапоги, прошла на кухню, включила электрический чайник. Я стояла и смотрела, как над ним поднимается пар, когда телефон опять засветился. На этот раз звонила Юля, моя подруга.
– Катя, привет. Слушай, мне твоя мама звонила. Волнуется, что ты трубку не берёшь. У тебя всё нормально?
Я закрыла глаза и медленно досчитала до пяти.
– Юль, всё нормально. Она часто тебе звонила?
– Три раза. Спрашивала, не знаю ли я, где ты и с кем. Я сказала, что понятия не имею, ты мне не докладывала. Она попросила, чтобы я тебе позвонила и попросила перезвонить ей.
– Она тебе просто позвонила?
– Ну да. То есть сначала написала в чат, а потом позвонила. Говорит, ты с каким-то мужчиной ушла, и она переживает.
Я выключила чайник, налила кипяток в кружку с пакетиком чая, села за стол.
– Юль, я в кафе сидела с коллегой. Ни с каким не с мужчиной. То есть с мужчиной, но мы просто чай пили.
– Ой, Кать. Ты извини, конечно. Я ей сказала, что ты взрослый человек и у тебя своя голова на плечах. Но она не слушает, ты же знаешь.
Я знала. Мы проговорили ещё пару минут, Юля сказала, что вечером зайдёт, и я дала отбой. Чай стыл, пока я сидела и смотрела в стену.
Минуты через четыре телефон зазвонил опять. На экране высветилось имя ещё одной подруги – Ани.
– Катя, привет. Тут такое дело. Звонила твоя мама…
– Я знаю.
– Она сказала, что ты пропала. Я испугалась сначала, думала, правда что-то случилось. А она говорит: ‘Катя не отвечает, ушла с каким-то мужчиной, я не знаю, что делать’. Я ей говорю: ‘Может, она просто занята?’. А она: ‘Ты не понимаешь, я мать, я чувствую’. Ну я и решила тебе позвонить. Ты как?
Я сидела на кухне в своей собственной квартире, купленной в ипотеку на двадцать лет, с высшим образованием, с нормальной работой в отделе закупок строительной компании, с трудовой книжкой и стажем в двенадцать лет – и чувствовала себя подростком, которого отчитывают за то, что задержался после школы.
– Аня, я в порядке. Я была в кафе, пила чай. Ничего со мной не случилось.
– Ну я рада. Ты это, позвони маме, она там с ума сходит.
Я нажала отбой и набрала мать сама. Трубку она взяла сразу же – секунды не прошло.
– Катя, ну наконец-то. Ты почему не отвечала? Я чуть в полицию не позвонила. Уже вся извелась.
– Мам, зачем ты звонишь Юле и Ане?
– А что такого? Я волнуюсь. Ты не отвечаешь, я должна знать, что ты жива-здорова. Ты ушла неизвестно куда, неизвестно с кем. Откуда я знаю, что это за Александр? Может, он мошенник. Может, у него судимость. Ты проверяла?
– Мам, это мой коллега. Мы работаем в одной компании. Он не мошенник.
– Ты не знаешь. Сейчас такие мужчины пошли – с виду приличные, а на деле… Ты помнишь, что было у Зинаиды Павловны с зятем? Вот то-то же. Ты мне скинь его фотографию.
– Зачем?
– Я посмотрю. Я людей вижу насквозь.
– Мам, я не буду скидывать его фотографию.
– Почему? Тебе жалко, что ли? Я же для тебя стараюсь. Если бы ты сама мне всё рассказала, я бы не волновалась и не обзванивала никого. А так ты молчишь, скрываешь, и мне приходится выяснять самой. Ты думаешь, мне это приятно?
Я встала, прошла в комнату и села на диван. Сложила ноги под себя, укрылась краем пледа. За окном уже темнело – ноябрь, рано смеркается. В доме напротив зажглись окна на пятом и седьмом этажах.
– Мам, я не скрываю. Я просто не считаю нужным докладывать о каждом шаге.
– То есть ты считаешь нормальным не отвечать на звонки матери?
– Я не ответила на звонок, потому что сидела в кафе с человеком. Это нормально. Я перезвонила тебе, как только вышла. Ты за это время успела обзвонить двух моих подруг.
– Я волновалась.
– Ты всегда волнуешься.
– А ты не даёшь мне повода не волноваться. Если бы ты сама позвонила и сказала: ‘Мам, я пошла в кафе с коллегой, мы будем там до четырёх, всё нормально’, я бы не дёргалась. А ты молчишь, и я не знаю, что думать.
Я смотрела на потолок. Там, у самого края люстры, висела тонкая паутинка – наверное, ещё с лета, я просто не замечала. Я слушала мамин голос и пыталась найти в её словах хоть какую-то логику, на которую можно опереться. Но логики не было. Была тревога, которая требовала выхода, и этим выходом был тотальный контроль надо мной.
Если я блокировала один канал, она открывала другой. Если я не отвечала сама, она обзванивала моих знакомых. Если бы я заблокировала её номер, она, наверное, приехала бы лично. Или вызвала бы участкового.
– Мам, давай договоримся. Когда я иду куда-то, я не обязана ставить тебя в известность. Я взрослая. У меня своя жизнь.
– Что значит ‘не обязана’? Я тебя родила, вырастила, ночей не спала. Ты мне всем обязана.
Вот так. Просто и ясно. Я ей обязана всем, включая право знать, где я нахожусь в каждую минуту. Эту фразу я слышала всю жизнь, и она всегда работала безотказно – я чувствовала вину и уступала.
– Мам, я не спорю. Я благодарна тебе за всё. Но сейчас я хочу просто… жить.
– А я тебе мешаю жить? Я просто прошу позвонить и сказать, что ты в порядке. Что в этом сложного? Ты сама эгоистка, Катя. Думаешь только о себе. О том, что матери, может быть, страшно одной, ты не думаешь.
Я не ответила. В трубке замолчали.
– Ладно, – сказала она другим, более тихим голосом. – Я уже успокоилась. Ты дома?
– Дома.
– Одна?
– Одна, мам.
– Вот и хорошо. Ты только в следующий раз предупреждай, ладно? И фотографию всё-таки пришли этого своего Александра. Я просто посмотрю. Мне спокойнее будет.
Я пообещала подумать, хотя точно знала, что не пришлю. Мы попрощались. Я положила телефон на столик и ещё долго сидела, глядя в темнеющее окно. Чай на кухне совсем остыл.
Через полчаса я открыла приложение и увидела два новых сообщения от мамы. Первое: ‘Катя, я всё обдумала. Я ради тебя всё, а ты не можешь даже ответить на звонок’. Второе пришло минутой позже: ‘Я не сплю всю ночь, переживаю. Ты хоть понимаешь, что у меня сердце? А тебе плевать’.
Я зашла в чат с Александром. Он написал: ‘Хорошо посидели. Ты извини, если что не так, я просто не понял, что за звонки. У тебя всё нормально?’ Я ответила, что да, просто мама волнуется. Он поставил смайлик и добавил: ‘Может, повторим как-нибудь? Без телефонов на этот раз’. Я обещала, что подумаю.
Но когда через два дня он предложил встретиться в следующую субботу, я поймала себя на том, что просчитываю варианты: куда пойти, чтобы подальше от дома, чтобы мама не знала это место, чтобы можно было сказать, что я задержалась на работе. Я стояла посреди своей собственной кухни и придумывала ложь, как девчонка-подросток, которая тайко убегает на дискотеку.
И от этого стало так тоскливо, что я села на табуретку и расплакалась – беззвучно, глядя на стоящий на подоконнике кактус, который зачем-то купила месяц назад в супермаркете.
Телефон на столе опять засветился. Мама. Я взяла трубку.
– Катя, я тебе звонила. Ты почему не отвечаешь? Я уже полчаса жду.
– Мам, прошло три минуты.
– Ты мне не ответила на сообщение. Я волнуюсь.
– Я дома, мам. Всё хорошо.
– Точно? Что-то голос у тебя странный. Ты плакала?
– Нет.
– Плакала. Я слышу. Что случилось? Это из-за того мужчины? Я же говорила тебе, не связывайся с ним. Материнское сердце не обманешь. Что он тебе сделал?
Я смотрела в стену и молчала. А она продолжала говорить – о том, что я её не слушаю, что она всегда права, что мир полон опасностей для одинокой женщины, что никто обо мне не позаботится, кроме неё, что я неблагодарная, что она ночей не спит, что я должна…
– Мам, – сказала я. – Я пойду. У меня дела.
– Какие дела? Ты же сказала, что дома.
– Я дома. Но я занята.
– Чем занята? Ты одна?
– Мам, я просто хочу побыть одна.
– Зачем? Что-то случилось? Катя, не молчи!
– Ничего не случилось. Я устала и хочу побыть одна. Я перезвоню завтра.
Я нажала отбой. Телефон тут же засветился снова – входящий вызов. Я сбросила. Он засветился опять. Я поставила беззвучный режим и ушла в ванную. Через десять минут, когда я вышла, на экране горело девять пропущенных вызовов и четыре сообщения. Последнее было коротким: ‘Ты меня совсем не жалеешь’.
Я взяла телефон в руки, открыла чат с Александром, набрала сообщение: ‘В субботу не смогу. Давай как-нибудь в другой раз’. Нажала ‘отправить’. Потом зашла в настройки приложения, выбрала мамин контакт и перевела его в беззвучный режим – не на час, не на день, а навсегда, пока сама не решу иначе. Знала, что через пару дней придётся это отменить, но сейчас мне нужно было хотя бы несколько часов тишины. Я села на диван, накрылась пледом и стала смотреть в потолок, где у люстры по-прежнему висела тонкая летняя паутинка.
Может быть, проблема не в маме. Может быть, проблема во мне, раз я до сих пор не научилась выстраивать разговор так, чтобы мои слова что-то меняли. Но стоило представить, как я говорю ей ‘нет’ жёстко, без объяснений – и тут же накатывало чувство, которому я не могла подобрать другого названия, кроме вины. Детской, привычной, от которой не избавиться, вины перед матерью, которая ‘ночей не спала’. Я отложила телефон и закрыла глаза, уже понимая, что Александру я, скорее всего, больше не напишу.
